Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×

Нет другого средства отомстить публике, как заставить ее рукоплескать вам. ©К.Гольдони


URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
02:34 

Беллатрикс Лестрейндж. Конец декабря 1981 года. Оттери-Сент-Кэчпоул, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Что чувствуешь, когда твой мир рушится?
Страшный сон родом из детства, бездонный омут, чёрный, как сама ночь, как нора беспечной Алисы, вот только внизу не ждут приключения. И пусть взрослые снисходительно улыбаются: "Это значит, что ты растёшь, дитя", но ты-то знаешь, что там, на дне омута, тебя ожидает отнюдь не миллиметр-другой ввысь, но нечто тёмное, гадкое, страшное, проникающее в тебя самое и пускающее корни в твоей плоти. И ты обливаешься холодным потом, чтобы только пересилить себя и проснуться с полувсхлипом-полувскриком за несколько мгновений до того, как достиг дна.
Что чувствуешь, когда то, во что ты безраздельно верил, превращается в прах?
Бессилие, бессилие, бессилие. Бессилие - металлически-алым - на искусанных губах. Бессилие - исцарапанно-бледным - на нервных пальцах, дрожащих и изломанных. Бессилие - антрацитово-чёрным - в расширенных зрачках, где тонет всё то, что было естественным, реальным, ощутимым. Бессилие в каждом выдохе и вдохе. Бессилие в расправленных до ломоты плечах. Бессилие, загоняемое в собственную глотку одним лишь упрямством и беспрестанно повторяемыми словами: не может быть, не верю, это невозможно, он - он! - не мог исчезнуть, он - он! - не мог сгинуть без следа, он - он! - не мог кануть в небытие из-за какого-то жалкого младенца...

Что чувствуешь, когда опоры мироздания обращаются в пыль на ветру?
Они бежали, точно крысы с тонущего корабля. Одни забились в глубокие щели, лишь бы не попасться на глаза аврорам. Другие - жалкие твари! - делали вид, что не имеют никакого отношения к милорду, трясясь в своих мягких постельках в ужасе, что кто-то из своих же, уже третьих, назовёт их имена, выторговывая у Визенгамота наказание помягче. Четвёртые откупались чем только можно и божились, что всё ими содеянное - результат многократных чар подвластия, чёртовы трусы и предатели!
Даже Люциус - и тот оказался с гнильцой. О, и этот жалостливый взгляд на одухотворённом лице посветлевшей Цисси! "Ты же понимаешь, Белла, у нас маленький сын..." Сын? Ха! Да они должны быть готовы принести его на заклание, если только милорд пожелает! ...Вернее, "если бы пожелал", в прошедшем времени, прошедшем, как прошли слава, власть и надежда на будущее без грязной крови и дряни вокруг; потому что его больше нет - нет?! - его не может не быть - он не может не вернуться - они не могут предать его.

Что чувствуешь, когда под твоими ногами исчезает незыблемая и надёжная земля?
- Ты идиот, Родольфус! - она схватила мужа за ворот мантии и резко дёрнула на себя. Белла для своей комплекции всегда была довольно сильной женщиной, а благоверный ещё и умудрился накачаться, так что ей не составило труда приблизить его лицо к своему. Поморщилась от запаха. - История ничему не учит? Тоже хочешь отправиться к праотцам, недооценив противника?
Она осеклась. Нашла кого приводить в пример! Нет, он не мог так ошибиться. Перенервничавший Роди - о да. Но не милорд. Там должно быть что-то другое. Что - они ещё узнают. Обязательно.
- Давайте-ка вы будете выяснять, кто из вас идиот, а кто - сумасшедшая психопатка, когда окажетесь где-нибудь в районе своей постели, - оскалился Барти, быстро облизнув губы. Руки нервно подрагивают, пальцы сжимают-разжимают палочку. Дивная компания для того, чтобы выпытывать у авроров важные сведения.
Но эти хотя бы не испугались. Барти. Рабастан. Родольфус. Нервные, нетрезвые, перевозбуждённые. Но - свои.
Белла отпустила мантию супруга и даже разгладила складки. Медленно, неторопливо, любовно. С лёгким прищуром косясь на нетерпеливого Барти, нервного Рабастана и ненормально весёлого мужа. Пора. И не быть ей Беллатрикс, урождённой Блэк, если они не узнают главного. А уж потом... Что ж, веселиться она любит ещё больше, чем все три спутника, вместе взятые.
Дверь сорвалась с петель, влетая внутрь прихожей. Светильники зажглись все разом. Прокрасться и застать врасплох? А зачем? Эти всё равно не сбегут. Эти будут геройствовать, лезть на рожон. У них ведь тоже, кажется, молокосос в люльке? О-о, это будет весело!
- Доброе утро, мои дорогие! А к вам гости! - Белла расхохоталась, небрежно отфутболивая ногой какую-то детскую игрушку, упавшую у нижней ступени лестницы. Кажется, в таких пряничных домиках спальни находятся на втором этаже? - Что же вы не вспоминаете о приличиях? Хорошие хозяева должны встречать гостей!

Что чувствуешь, когда...?


@темы: Фрагменты, Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, XX

03:00 

OST "Hypnose" (Bellatrix & Rodolphus)

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
19:50 

Фиренце. 14 января 1998 года. Хогвартс, Шотландия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Фиренце сокрушённо покачал головой, когда Нимфадора упомянула убийство.
- Вы, люди, независимо от наличия в вас магического дара, слишком легко отнимаете жизнь у себе подобных. Казалось бы, магглы живут меньше столетия, вы, волшебники, хоть и больше, но всё равно очень мало по сравнению с некоторыми другими существами. И уж точно ваша жизнь подобна вспышке света в масштабах возраста вселенной, - Фиренце говорил ничуть не снисходительно, но с мягким укором и некоторым удивлением в негромком голосе. - И всё же вы отбираете жизни так, как если бы в вашем распоряжении было всё время мира и бессмертие.
Кентавр вздохнул одновременно всем телом и дёрнул белым хвостом. Несколько светлячков, прятавшихся в траве, от этого движения вспорхнули и начали кружиться над головами собеседников.
- Мы, кентавры, не так много знаем о местах силы, как о звёздах, Нимфадора Тонкс, но всё же больше, чем о дне морском или деяниях человеческих, - начал Фиренце спокойно и размеренно, как он обычно рассказывал студентам о том, что знал. - И действительно, звёзды, планеты, их положение на небосводе, всякая комета и любое изменение в движениях небесных тел влияют на место силы, как Луна влияет на приливы и отливы в земных морях. Взаимосвязь эта очень сложна, и мне не хватило бы слов вашего языка, Нимфадора Тонкс, чтобы объяснить тебе все её детали. Могу лишь подтвердить, что той ночью в месте силы, называемом Стоунхенджем, действительно не был способен колдовать никто из смертных.
Светлячки, немного покружившись, успокоились и вернулись в траву. Только один из них - самый любопытный, должно быть, - не побоялся подлететь совсем близко к Тонкс и устроиться на её плече, не переставая мерцать тёплым светом.
- Когда тысячелетия тому назад волшебники древности сначала вырыли ров, возвели деревянное сооружение, а после и каменный кромлех, это место уже было средоточием великой силы. Именно потому и потребовалось удерживать её при помощи кости, древа и камня, как и в других кромлехах по всей земле. Средоточие магической силы в названном тобой месте столь велико, что обращаться к ней можно лишь в определённые дни и далеко не со всякой целью. В один день можно просить о рождении, в другой - о здравии, в третий - о плодородии, в четвёртый - о мире. Притом просить правильно. И таких дней в году очень мало, всё больше тех, когда в каменном кругу можно лишь очищать разум, а то и вовсе не стоит прибегать к магии, - продолжал свой рассказ Фиренце. - Любой, подобный тебе, кто рискнул бы колдовать в ночь на двенадцатое января по вашему летосчислению, не смог бы управлять призванной им силой. Вероятнее всего, у него не просто ничего бы не вышло, но его ждала бы мучительная смерть от магического потока, который ему не хватило бы сил удержать.


@темы: ГП, Великобритания, XX, Мужчины, Фрагменты

05:24 

OST "Darkness Within" (Death Eaters)

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
21:35 

Беллатрикс Лестрейндж. Ночь с 11 на 12 января 1998 года. Стоунхэндж, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Беллатрикс никогда раньше не аппарировала втроём. Вернее, было дело - они с Роди кого-то хватали с двух сторон и синхронно аппарировали в заранее оговорённую точку. Но так, чтобы одной тащить на себе двух здоровенных лбов - нет, не по силушкам ей, до милорда и старого лимонного маразматика далеко. Но в этот момент она даже не задумывалась о том, удастся ли, просто действовала инстинктивно, по наитию, ведомая магией.
Никому не отрезало палец, пятку или даже прядь волос. После бешеной круговерти аппарации все трое вполне надёжно приземлились на расстоянии видимости от ближайших светящихся в темноте окон - та самая деревенька, название которой никак не всплывало в памяти, маячила неподалёку. Даррингтон-что-то-там... Стоунхэндж был в другой стороне - оттуда веяло почти физически ощущаемой магической мощью.
Ледяной ветер скользнул по трём лицам, обдал волшебников недружелюбным приветствием и бросил несколько колких снежинок. До снегопада, впрочем, было далеко, однако уже выпавший ранее снег скрипел под ногами.
- Дальше пешком, - всё так же отрывисто и скупо, как ранее, безэмоционально, выдавливая каждый слог с трудом, потому что гневное клокотание в груди мешало говорить, а от этого дикого вороньего карканья в глубине даже дышать становилось всё труднее. - Минут двадцать.
Дошли за десять. Или шаги выходили шире, а усталость не чувствовалась - как и холод, от которого Беллатрикс, аппарировавшая прямо в домашнем платье, позабыла защититься согревающими чарами, - или время в кои-то веки решило подыграть жалким смертным и не спешило бежать вперёд. Куда уж торопиться? Они и так вот-вот должны были столкнуться с неизбежным.

Воздух беззвучно звенел. Густой, почти осязаемый, он невидимо отделял место силы от территории вокруг, и после какого-то шага казалось, будто минуешь плотную занавесь или толщу воды. Сильный ветер, не утихавший весь путь до Стоунхэнджа, пропал мгновенно - в той же самой условной точке, невидимой глазу. Сопротивления не было, но по коже бежали мурашки, поднимались волоски на руках и шевелились волосы на затылке. И чувствовалось... нечто. Всеобъемлющее. Всепоглощающее. Великое. Мощное. Глубокое. И древнее - куда более древнее, чем камни вокруг.
Магия. Магия, которая была знакома всякому чистокровному, имеющему представление о фамильных заклятиях, держащих стены семейных владений. Магия, пульсирующая в венах всякого волшебника, хотя бы единожды прислушивавшегося к собственным чувствам. Магия, способная изменить мир. Магия, сама являющаяся частью мира. Целым миром.
Магия... и что-то ещё. Или не "что-то", а "какая-то" - всё ещё магия, но иная, незнакомая, чуждая...

Тело Родольфуса Лестрейнджа безвольной кучей валялось в нескольких метрах от одного из крупных камней, составлявших круг. Ещё тёплое, не успевшее лишиться всей крови - та растеклась по холодной земле и очень отчётливо виднелась на белом снегу, припорошившем землю. Странно, но на снегу не было ни единого следа, кроме тех, что оставили трое только что пришедших волшебников, однако и поверх тела Родольфуса снега не было. Как будто специально для того, чтобы можно было наблюдать за постепенно растущей алой лужей.
Камни позади тела были забрызганы кровью - почти красиво.
Голова валялась в десятке шагов от тела, и на застывшем лице бывшего главы рода Лестрейндж навсегда замерло выражение... Нет, не ужаса и не страха. Удивления.
Судя по тому, как выглядели остатки шеи, голову не отрубили, но словно оторвали одним движением, направленным со стороны центра круга - об этом говорили брызги крови на камнях. Вот только Пожиратели Смерти, убийцы и опытные по части причинения увечий волшебники никак не могли припомнить ни одного заклинания, способного привести к подобному результату.

Беллатрикс остановилась в центре круга камней, не приближаясь к телу Родольфуса. Луна не спешила выбраться из-за туч, но почему-то всё вокруг было видно с детальной точностью. Каждый камень. Каждый излом мёртвого тела. Каждая капля крови.
И полное отсутствие следов на белом снегу. Нетронутом, девственном и издевательски белом. Как смерть.


@темы: Фрагменты, Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, XX

22:34 

Гермиона Грейнджер. 13 - 15 сентября 1995. Хогвартс.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Отчёт о прошедшей игре. Киев, 13 - 15 сентября. "Школа злословия".

читать дальше

@темы: Фрагменты, Игры, которые играют в нас, Женщины, ГП, Великобритания, XX

02:18 

Фредди Эллис, 25 сентября 2010. Ливерпуль, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В Ливерпуле отличный сидр.
У него густая пена, которая остаётся над верхней губой, как усы.
Но достаточно салфетки, чтобы побриться.
Хотя обычно плюёшь на приличия и слизываешь.
В этом вся фишка.
Изменить мир невозможно как раз потому, что начинать нужно с людей, а они никогда не изменятся.
А вот как можно не менять себя - М. озадачен.
Если бы М. не занимался самосовершенствованием каждый день, каждую свободную минуту, он мог бы не вернуться из комы.
И был бы не в состоянии разобраться с сайтом мух.
И не получил бы письмо от BJ.
Вряд ли это судьбоносное событие в рамках мироздания, но всё же.
Жизнь слишком коротка, чтобы провести её на одном уровне.
К тому же останавливаться слишком опасно.
М. очень рад за BJ.
Найти себя, достигнуть цели - разве не этого ищут все люди?
Впрочем, М. не берётся утверждать - людей он не понимает.
И он это уже однажды писал.
Кажется.
Вот, вот.
Даже в рамках одной переписки повторение не радует.
А если вся жизнь - сплошные повторы?
Как заевшая кинолента.
Меняться надо.
Тогда и мир немного изменится.
Хотя бы вокруг тебя.
А ты изменишься, реагируя на его изменения.
Круговорот.
Что до удивительных способностей, у BJ имеется как минимум одна.
Умение общаться.
Не "общительность", а именно умение.
Во всяком случае, М. это кажется уникальным даром.
М. с нетерпением ожидает пополнения своей пока ещё небольшой Коллекции.
Она пока ещё слишком мала, чтобы рассказывать связные истории.
Но всё впереди благодаря BJ.
М. - философ?
Если только псевдо.
Из BJ философ получился бы получше, чем из М.
Чтобы заниматься разработкой вопросов мироздания, это самое мироздание нужно познать, а BJ повидал всё же больше.
Удачных полётов Биттлу-не-из-Ливерпуля.
Magnus



@темы: Фрагменты, Женщины, Великобритания, XXI

06:25 

Шерон "Афина" Агатон. Где-то в космосе.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Отчёт о прошедшей игре. Киев, 2 - 3 февраля. "BSG".

Много текста

@темы: Женщины, Игры, которые играют в нас, Иные миры, Фрагменты

16:59 

Геллерт Гринделвальд, 4 ноября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Разденьтесь до пояса, положите вашу одежду и волшебную палочку в углу и садитесь здесь, - старик указал сначала на нужное место в стене у самого выхода, потом в центр комнаты, а сам поднял с песка кинжал и отошёл, чтобы запереть дверь. Почти сразу стало ясно, что многие свечи не просто восковые, но с добавлением каких-то трав. В небольшом подземном помещении не стало душно благодаря правильной вентиляции, однако всё же аромат трав ощущался всё сильнее, расслабляя и внушая спокойствие. - Обхватите руками миску, но не отрывайте её от песка. Вам лишь единожды нужно будет отвести руки - чтобы я смог взять несколько капель вашей крови. Всё остальное время держите её и не отпускайте, это ваша связь с землёй.

Свою волшебную палочку Геллерт оставил там же, где и Виктор. Ритуальная магия не требовала проводника в виде артефакта, наоборот, могла не отозваться, если использовать какое бы то ни было посредство, кроме самого естественного. Гринделвальд разулся, оставив обувь в свободном от песка углу, взял в руки стоявший там же кувшин с водой и, шепнув несколько слов, вылил воду на песок. Жидкость тут же впиталась, и по белому песку начало равномерно расползаться чуть более тёмное пятно: вода, повинуясь воле волшебника, пропитывала его там, где следует, оставив сухим только небольшой круг в центре, где сидел Виктор, стояла чаша и оставалось место для заклинателя. Белый песок на полу символизировал землю; стены, пол и потолок являлись камнем; старая миска была выполнена из древесины; ритуальный кинжал - железо; свечи давали огонь; вода, пропитавшая песок, являлась ещё одним ингредиентом в котле ритуала. Кровь же была единением жизни и смерти, она связывала все элементы воедино, она же и разделяла. Всё это Виктор как выпускник Дурмштранга прекрасно знал, поэтому Геллерт озвучивал иное. Ступив босиком на песок у самого входа, старик чуть тяжеловато опустился на колени и занялся нанесением символов.

- Когда я говорил о необходимости выдержать болезненные ощущения, вас имел в виду в последнюю очередь, Виктор, - не отвлекаясь от символов и не поднимая головы, проговорил Геллерт. - Тёмная магия, как вы знаете, многое требует взамен, но почти всегда - исключительно от того, кто её призывает. Поэтому больно будет мне. Но до самого конца ритуала вы будете сидеть неподвижно и не вмешиваться в процесс, даже если вам покажется, что старик едва выдерживает напряжение. Даже если саму Смерть за моей спиной увидите.

Геллерт коротко взглянул на Виктора и усмехнулся краем рта, но тут же вновь переключил внимание на песок. Несколько минут он не обращался к болгарину, негромко проговаривая или даже напевая положенные части заклинаний. Довольно быстро на песке появился практически ровный круг, занявший почти всю комнату, однако это было лишь начало: предстояло покрыть символами всю его внутреннюю часть.

- Насколько могу судить, именно это - основная модификация ритуала, которую сделал Волдеморт: он упростил сам процесс объединения с другими людьми, взяв больше не от ритуалистики, а от простых Протеевых чар. И он избавил от чувства боли заклинателя - себя, - перенеся её часть на тех, кто принимает метку. Грубейшее и наглое вмешательство в сами основы ритуалистики. Неудивительно, что его метку не так-то сложно уничтожить, если знать ключевые моменты, - продолжая говорить, Гринделвальд не отвлекался от символов, вычерчивая их уверенно, умело и аккуратно. - Но чары объединения не могут обойтись без физической боли. Заклинатель не просто обращается к Тёмной магии, он в некотором роде привязывает к себе другого волшебника, частично подчиняет его магию своей. Боль - разумная и честная плата за власть, которую может дать подобная связь. Помимо прочего, волшебники редко когда отказываются от шанса подчеркнуть собственные болезненные ощущения. Прекрасный психологический ход: показать другому человеку, что испытываешь боль ради того, чтобы возникло магическое сродство. Зарождаемое в это время чувство вины и благодарности лишь усиливает магический эффект.

Небольшая лекция от опытного волшебника молодому не была попыткой произвести впечатление. Геллерт импровизировал. В какой-то момент он осознал, что следует рассказать об этой маленькой психологической хитрости, подарить Виктору ещё немного откровенности, пусть даже честности в подобного рода нюансах волшебники, владеющие тонкостями древней магии, предпочитали не проявлять. В глубине души старик уже склонялся к тому, чтобы однажды предложить именно этому молодому волшебнику передать свои знания и опыт, так почему бы не начать сейчас?

- С этого момента молчите, - отдал указание Геллерт. Тем временем, символы покрыли весь влажный песок, а старик оказался в центре круга, не без труда усевшись напротив Крама в неком подобии упрощённой позы лотоса. Ритуальный кинжал остался лежать возле миски, а Гринделвальд накрыл своими ладонями руки Виктора, опустил веки и нараспев начал читать заклинания на давно забытом языке, отдельные фрагменты которого знали только такие же, как и он, ценители традиционных искусств. Белый песок, изрисованный символами и рунами, полностью высох точно в тот же момент, когда голос старика смолк. Подняв ритуальный кинжал, Гринделвальд провёл лезвием по своей левой ладони, перевернув её над миской. Кровь довольно быстро покрыла дно, и тогда волшебник сжал руку в кулак: остановить кровотечение так было невозможно, конечно, но немного уменьшить - вполне.

Подав знак Виктору, чтобы тот выпустил миску, Гринделвальд чуть надрезал кожу на безымянном пальце Крама и, сдавив, дождался, пока в его собственную кровь упадут три капли крови болгарина. Это Геллерт принимал Виктора в свою "семью", а не наоборот. Это кровь Виктора должна была раствориться и смешаться с кровью заклинателя. Когда болгарин вновь обнял руками миску, старик отложил кинжал в сторону и, немного задевая руки Крама, накрыл миску обеими ладонями, одна из которых продолжала кровоточить.

Ему не нужно было читать книги, чтобы вспомнить нужные слова. Единожды запомненные, они врезались в разум, точно в камень, и не покидали до самого последнего выдоха. Голос Геллерта из негромкого и напевного, усиливаясь, превратился в звучный, поддерживаемый ещё и небольшим эхом. В какой-то момент, не открывая глаз и не прекращая произносить заклинания, Геллерт макнул пальцы правой руки в кровь на дне миски, наклонился вперёд и, всё так же не глядя, провёл подушечками пальцев по коже болгарина в районе солнечного сплетения. Кровь тут же растеклась неопределённым пятном, ничуть не походя на какой-то узор или символ, однако почти сразу же застыла тонкой коркой. Гринделвальд накрыл солнечное сплетение Виктора рукой, не прерывая чтение заклинаний, и замер так примерно на минуту, прежде чем вернуться в прежнюю позу. Кожу под кровавой коркой стягивало и немного пекло, но не сильно: как если бы на свежий порез попал сок лимона.

А старик, вновь опустив руки над миской, продолжал. Глаза под опущенными веками подрагивали, точно в приступе, и в какой-то момент начали трястись руки, накрывавшие миску. На морщинистом лбу выступили капли пота, стекли по вискам, зависнув на дряхлом подбородке. Сквозь побледневшую кожу проступили теперь хорошо заметные вены, а голос, всё ещё звучный и громкий, отдавал хрипотцой: старик трясся, точно сухой осенний лист на ветру, ему явно хотелось сжать зубы и оторвать руки от деревянной миски, но Гринделвальд был неподвижен, и только глаза продолжали дико вращаться под веками да пот стекал. Его колотило с четверть часа, но ни на мгновение старик не открыл глаза, не вытер пот, не прервал чтение, однако ещё через несколько минут руки Геллерта затряслись так сильно, что даже миска, которую всё ещё обхватывал ладонями Виктор, завибрировала, заходила ходуном, как будто в ней было всё средоточие боли, а потом она неожиданно треснула на самом дне, выпуская из себя алый символ жизни и смерти. Крови в миске было не так много, но белый песок вокруг волшебников быстро потемнел: алая жидкость заполнила углубления в нём, и стало понятно, что все символы и руны соединены между собой. Голос Гринделвальда достиг какого-то пика, сорвался на хрип - и смолк. В ту же секунду полыхнули и погасли свечи. В зале повисли полная тишина и тьма.

...Прошла минута или около того - Виктор потерял ощущение времени, - после чего в углу комнаты зажёгся огонёк люмоса. Он чуть дрогнул в руке старика, но тут же стал ярче, а уже через секунду Гринделвальд заклинанием зажёг все свечи, стало светло и хорошо видно, что песок на полу всё так же ослепительно бел и не сохранил ни единого символа; деревянная миска совершенно цела и в ней нет ни следа крови; а старый волшебник, который только что едва не присоединился к Мерлину и Моргане, вполне бодро улыбался, неизвестно как успев обуться и стереть следы пота и усталости с лица.

- Вставайте, Виктор. Всё закончилось, - проговорил Гринделвальд, и хриплый голос выдал то, что не выдало поддерживаемое магией тело: он звучал так, как будто был сорван от долгого напряжения. Впрочем, почему "как будто"? - Вам нужно смыть песок. Пойдёмте, я проведу вас в ближайшую уборную. И не забудьте свою волшебную палочку.

Кровавая корка на груди Крама отчего-то превратилась в песчаную, а под ней - Виктор этого пока не мог видеть, но уже ощущал лёгким и неожиданно приятным магическим покалыванием, - остался небольшой символ в виде прямой линии, вписанной в круг и треугольник.

- И вам следует поторопиться, если не хотите опоздать на первый урок, - с улыбкой добавил старик, кивая на свечи. За мгновение до того, как погаснуть, они выглядели точно так же, как когда двое волшебников вошли. Теперь же они оплыли, словно прошла целая ночь. При этом Крам как будто проспал всё это время - никакой усталости или сонливости он не испытывал. - Уже шестой час утра. В хорошей компании время летит незаметно, не правда ли?


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

18:12 

Гарри Поттер. Июнь 1996. Лондон, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Отчёт о прошедшей игре. Киев, 15 - 16 сентября. "Devil's bones".

Много текста. Правда много.

@темы: XX, Великобритания, ГП, Игры, которые играют в нас, Мужчины, Фрагменты

04:24 

Беллатрикс Лестрейндж. 2 ноября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ах, эти милые посиделки в старой-доброй компании, привычно предсказуемой своими взаимными уколами, поддёвками и подначками! О, эти изысканные и безыскусные шпильки не в бровь, а в глаз; не в колено, а сразу в задницу! Можно было сколько угодно поливать всех присутствующих ударной дозой отборного яда, специально припасённого для подобного редкого случая, но нельзя было отрицать, что нечто, объединявшее их десять и двадцать лет назад, никуда не исчезло.
А ведь и правда, прошло много лет. И у Беллы в волосах появилась седая прядь, которую она не намеревалась закрашивать, наоборот, старалась подчеркнуть, выделив ей в причёске первый ряд. И у старых господских псов поприбавилось морщин. Но в каждой этой морщине, как и в каждом седом волоске, была целая история, огромный пласт событий, не оставивших равнодушными никого в магической Британии.
Может, у кого-то в их годы осталось значительно больше нервных клеток, имелись дома поуютнее, толпы детишек по углам, подписки на модные журналы и вышитые салфеточки на столах. Зато у них, старых прожжённых убийц, была история, выбитая в камне, выжженная на страницах книг, вырванная клочьями кожи на спинах давно почивших врагов, выписанная кровью на свитке, который прячет на груди сама жизнь. У них было прошлое. Нет - Прошлое! А теперь, благодаря новой политике Волдеморта и удачному местечку под аристократической пятой точкой Люциуса, у них начинало оформляться настоящее. Будущее же всегда зависело только от них самих.
И Беллатрикс искренне недоумевала, отчего же никто из всех этих собравшихся идиотов не позволит себе ликование. Настоящее. Такое, чтобы дрожало стекло, тряслись стены и пол ходил ходуном, - благо в этой гостиной всё настолько было пронизано защитной магией, что даже устрой они здесь оргию, никто по ту сторону двери и лишнего шороха не услышал. Так нет же. Сидели, скукожившись, цедили свой огневиски или что там ещё, перебрасывались дежурными остротами, которым не помешал бы точильный камень, и являли собой жалкий образчик былого величия. А ведь если не они, то кто?
Беллатрикс поднялась с насиженного места, небрежно коснувшись локтя супруга, мол, всё как надо, скоро вернусь. Сама же приблизилась к Макнейру, с поразительным отсутствием деликатности вынула у него из руки бутылку и приложилась к ней, сделав щедрый глоток опаляющей горло жидкости. Вернув бутылку владельцу - что вы, как можно лишать ребёнка любимой цацки? - миссис Лестрейндж наклонилась, жёстко хватанула Макнейра за ворот мантии, дёрнула на себя и на несколько секунд прижалась к его губам. Огневиски к огневиски - как бы не спалить дотла.
- Ничего более едкого после этого с твоих губ уже больше не сорвётся, Уолден, дорогой, - потрепав его по щеке, проговорила Белла. - Я скучала по твоим совершенно неуместным похабным шуткам.
Следующим на очереди был Амикус. Белла сжала его подбородок пальцами, вернув налево-направо, подалась вперёд, прижалась щекой к щеке и замерла так на мгновение. Прежде чем отстраниться, она шепнула, но достаточно громко, чтобы до сидящих поблизости могло донестись:
- Колючий, как всегда, как и прежде, как и следует, - Белла улыбнулась, позволив Кэрроу ощутить это движение щекой, и отступила. - Мне не хватало твоей колкости, Амикус, дорогой.
Кто дальше? Ну, как же! Третий Лестрейндж в этой комнате. Предполагая, что Рабастан скорее самолично заавадится, чем позволит ей подобную вольность, какие только что были продемонстрированы Макнейру и Кэрроу, деверя Белла просто обняла. За шею. Обвила руками, прижавшись всем телом - так, что он мог почувствовать биение пульса - движение крови в жилах. Той крови, в которой бурлила та же магия, что и в нём самом.
- Знакомая дикость и непокорность... непрошибаемость! Кто бы мог подумать, спустя столько-то лет, - Беллатрикс фыркнула, насмешливо заглядывая в лицо младшего Лестрейнджа, в котором всегда чуяла к себе куда больше негативных эмоций, чем положено родственникам. - Даже без этого можно было затосковать.
Миссис Лестрейндж остановилась перед последним из их компании и несколько мгновений смотрела на Люциуса с улыбкой, пытаясь разобраться, скучала ли по нему. А если и да, то по которому из Малфоев - которого знала когда-то давно, ещё до того, как перестала принадлежать дому Блэков, или который стоял в одном ряду с остальными Пожирателями на очередном пире во время чумы под предводительством Короля-Смерти.
- Как ни странно, даже по тебе скучала, Люци, - наконец проговорила Беллатрикс, приблизилась к Малфою, наклонившись к нему, сидящему в кресле, как будто собираясь коснуться губами щеки. Но лишь скользнула дыханием да ароматом духов. Остальное было в далёком прошлом.
Вернувшись на своё местечко на подлокотнике кресла супруга, Беллатрикс положила ладонь ему на плечо, как уже привыкла делать за время его вынужденной слепоты. Оглядев присутствующих, Беллактрикс коротко рассмеялась.
- Ну, что пялитесь, как девственники на мамкину грудь? Продолжайте, прошу вас! У вас так замечательно получается друг друга хаять, цапать и дёргать, что я просто не могу не умиляться!


@темы: XX, Беллатрикс Лестрейндж, Великобритания, ГП, Женщины, Фрагменты

19:29 

Геллерт Гринделвальд, 19 сентября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Неверные трактовки - наша с вами общая беда, господин Министр, - губы старика тронула всё та же мягкая располагающая улыбка, рисующая морщины в уголках рта. - До сих пор о моих политических планах, жажде действия на этой широкой арене и желании вести за собой общество говорили только вы. Я уже был на том месте, стремления к коему вы мне вменяете, изучил его вдоль и поперёк, исходил, исследовал, вынюхал и попробовал на вкус. За пятьдесят лет магическое сообщество изнутри вряд ли изменилось настолько сильно, чтобы обозначить существенные отличия полвека назад и теперь. Если вы решили, что я намерен собрать остатки былой армии, взять в руки знамя "долой Дамблдора, Волдеморта и мальчика-который-выжил!" и с ясным взором, глядящим в светлое будущее, начать марш-бросок на Министерство Магии, вы глубоко заблуждаетесь.

Гринделвальд покачал головой и чуть слышно цыкнул языком. Одна покрытая мятым пергаментом ладонь накрыла другую, которая будто бы чуть дрогнула, собиралась потянуться за тростью, но в последний момент была остановлена подоспевшей товаркой. Предложение вина старик пока что проигнорировал, как и очередную демонстрацию магических способностей Люциуса. До времени.

- Я слишком стар, мистер Малфой. Несомненно, теперь, после освобождения, я проживу ещё немало лет и даже больше, если прибегну к некоторым магическим хитростям... не превращая себя при этом в гибрид обезьяны и ящерицы. И всё же моё золотое время уже минуло. Мир ждёт других героев, способных привести загнивающее магическое общество в свежий, чистый, не замутнённый косными убеждениями и заплесневелыми идеалами завтрашний день. Этому миру нужен не Геллерт Гринделвальд и не Альбус Дамблдор. И уж точно не свихнувшийся на собственном несовершенстве красноглазый маньяк. Я не скажу, что миру нужны именно вы, мистер Малфой, поскольку от лести дурное послевкусие, а вы сами далеко не идеальны в своём новом амплуа, хотя, видится мне, не из-за каких-то ваших личных недостатков, но скорее под влиянием внешних факторов. В основном, тех самых, которые шипят по-змеиному, - на сей раз старик не улыбнулся, взгляд его оставался серьёзным и внимательным, хотя ни на мгновение беседы не возникало ощущения, будто Геллерт пытается надавить на хозяина взглядом. - Что до ценностей, то вашу преданность мне покупать поздно: свою свободу я уже получил. Ваша же зависит целиком и полностью от вас. И, боюсь, её цена куда выше, чем правильно обработанный кусок древесины.

А вот теперь старик улыбнулся, после чего вновь откинулся на спинку кресла. Поёрзал несколько секунд, устраиваясь поудобнее: право, для него это сиденье было мягче некуда. Можно было расслабиться, получать удовольствие и даже благодушно принять предложение выпить вина, что Геллерт и сделал, но прервать речь при этом не спешил.

- Гоблины - полезнейшие создания, вы не находите, мистер Малфой? Их клиент может быть хоть трижды преступником, осуждаемым поколениями Тёмным магом, проведшим десятилетия в заточении, а они всё равно исправно берегут финансы на его счету, увеличивая их год за годом. В итоге человек, по счастливому стечению обстоятельств получивший назад свою свободу, обнаруживает собственную ячейку в банке доверху набитой галлеонами, вполне способными обеспечить ему безбедную старость в роскоши и довольстве. Отсутствие у меня волшебной палочки упирается лишь в нежелание покидать Британские острова с их дивными погодными условиями и дружелюбными лицами. Не сомневайтесь, мистер Малфой, я был бы крайне признателен, если бы вы, пользуясь своими возможностями, упростили мне процесс приобретения временной волшебной палочки, однако... - старик чуть наклонил голову, прервавшись на полуслове, а потом усмехнулся. - Два авгура, молодой да старый, уселись на соседних ветках да и начали кричать друг на друга - кто кому быстрее смерть напророчит. И не заметили, как пролетавшая мимо окками обоих проглотила. Мы с вами, господин Министр, можем бесконечно долго рассуждать о преданности, ценовой политике и идеалах общества, однако, боюсь, такой разговор затянется не на одну неделю. А у нас с вами не так много времени. Как вы посмотрите, если я предложу поговорить начистоту? Или оный способ ведения деловых переговоров нынче не в цене?


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

03:20 

Лидия Мэй. 9 июня 2040 года. Лондон, Англия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Тёпленько. Без дождичка. Облачка летят куда-то по своим делам, несомненно, очень-очень важным, куда более важным, чем то дело, которое привело Лидию в этот приятный летний день в Тейт Модерн, а потом и в небольшой сквер возле галереи, где Мэйдэй и устроилась, облюбовав себе свободную скамеечку возле куста... Кажется, жасмина. Или боярышника. Или, может быть, садового шиповника? В ботанике Лидия разбиралась примерно так же, как большая часть сегодняшних посетителей галереи - в искусстве. Но как раз в этом и заключалось то самое дело Лидии, которое по важности не могло соперничать с глубокой значимостью облачных дел.

Разве можно считать важным делом эту феерическую гадость, которую новое дарование явило миру, а мир блаженно принял в свои объятия, повесив яркую ленточку с каллиграфической припиской "произведение искусства"? Мэйдэй вздохнула, листая проспект с информацией о художнике с репродукциями некоторых его картин. Глядя на них, Лидии легко верилось в то, что художник получился из слова "худо". Идея о том, чтобы пригласить это новое дарование в студию и почти целый час эфирного времени за вычетом рекламы беседовать, развлекать и, главное, расспрашивать о его, с позволения сказать, искусстве, казалась ей чистой воды ересью. Отборной такой, хорошо фильтрованной и ещё горячей. Примерно такую же обычно вешают на уши в форме макаронных изделий, но это уже другая история.

"Интересно, если на уши вешают лапшу, то что накладывают на глаза?" - задумалась Лидия, напряжённо моргая листве над головой и задумчиво накручивая на палец прядь волос. Волосы зацепились за кольцо, запутались, и Мэйдэй даже зашипела сквозь зубы, почти как её кошка. С мысли о накладывании неизвестного продукта на глаза она тут же сбилась, хотя последней версией, кажется, было мороженое. Его хотя бы можно было слизывать.

Лидия зевнула, прикрыв кончиками пальцев рот, и потёрла глаза. Сунув проспект под ту часть тела, которая соприкасалась со скамейкой (большего это убожество не заслуживало), Мэйдэй откинулась на спинку и потянулась. Стоило, наверное, всё же поспать больше четырёх часов, и так уже синяки под глазами как вечные спутники - гримёры ругаются. "Ну, вот ещё минуточку посижу - и поеду домой!" - клятвенно пообещала себе Лидия, заводя руки за голову и медленно опуская веки. Обязательно медленно, она всегда закрывала глаза именно так, как будто опуская занавес, скрывавший мир. Скинув туфли на каблуках (галерея всё-таки, надо было вырядиться поприличнее), Лидия вытянула ноги и подставила их солнышку. Ну и всё равно, что сквозь листья его еле видно.

Сидеть левой ягодицей на буклете модного молодого дарования оказалось на удивление удобно. Хоть в чём-то толк. Вот оно - истинное искусство!


@темы: XXI, Великобритания, Женщины, Фрагменты

11:45 

Ст. лейтенант Морган Шарк. 152 год. Айлант.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Морган чуть поморщился от звука открываемой двери. Понедельник - день тяжёлый, особенно учитывая ранний подъём и отсутствие кофеина. Посему взгляд, коим ст. лейтенант наградил начальника и новую сослуживицу, мог бы занять далеко не последнее место в рейтинге мрачности. Скинув на край стола с трудом дописанный ещё в пятницу отчёт, который перед выходными было откровенно лень проверять (а сейчас стало ещё ленивее), Маркус всё же попытался изобразить на лице нечто вроде приветливой гримасы.
- Добро пожаловать в наш райский сад, мисс Кэльт, выбирайте горшочек по вкусу и пускайте корни. Поливку и удобрения наш всеблагостный шеф, не сомневайтесь, обеспечит сверх меры, - и Шарк кивнул в сторону свободного стола.
Приветливые "сю-сю лю-лю" в исполнении сослуживицы нещадно действовали на нервы, хотя лейтенант, конечно, понимал, что на 90% такая реакция зависит от недостатка кофеина в организме. И тут сонный, но оттого не менее гениальный разум мужчины осенила великая мысль.
- Келли, лапушка, - тут Морган изобразил воистину обаятельнейшую из своих улыбок, совсем не похожую на давешнюю гримасу. - Как думаешь, может, стоит угостить чем-нибудь нового члена нашего сборища... то есть, я хотел сказать, милой компании? Например, кофе? Я бы тоже не отказался от чашечки...

- Почти все, что пожелаешь, Морган, - она поднялась из-за своего стола, не забыв перевернуть журнал текстом вниз, чтобы не потерять страницу, где читала. – Кажется, у нас где-то был яд мгновенного действия, на этикетке было написано «для старшего лейтенанта», если не ошибаюсь, - негромко, но достаточно внятно проговорила Келли. – Вы позволите? – с улыбкой взглянула на шефа, так и стоящего в дверях.

- Переварит, - коротко резюмировал шеф.


- Вот так и живём, - развёл руками Морган, глядя на новую сотрудницу. - Сослуживцы травят, а начальство потворствует. Присоединяйтесь, мисс!
И Морган звучно щёлкнул по кнопке, включая компьютер.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Иные миры

20:53 

Беллатрикс Лестрейндж. 8 апреля 1978 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Восьмое апреля.
Это значило, что меньше, чем через месяц, Белле миновал двадцать седьмой год. Это значило, что спустя несколько недель исполнялось четыре года с того дня, когда её пальца коснулось холодное благородство металла фамильного кольца Лестрейнджей. Это значило, что уже почти четыре года она потеряла право называться Блэк.
Всего лишь четыре года. Целых четыре года. Чересчур много или недостаточно для чего? Как было правильнее?
Всего лишь четыре года.
Слишком мало, чтобы стереть из памяти то, что цеплялось за неё, точно упорный, упёртый, упрямый плющ, готовый карабкаться хоть по телам деревьев, хоть по могильным плитам. Слишком мало.
И Белла всё ещё представляла на месте мужа другого мужчину, невольно сравнивая жесты, взгляды, интонации, запахи, вкусы, ощущения. Рисовала параллели между ними, но линии выходили неровным, размытыми, краски растекались в жуткое бесформенное месиво, словно на лист бумаги выливалась вода.
Сходств не было, одни сплошные различия. Беллатрикс один раз бесилась из-за этой невозможности хотя бы иллюзорно воскресить в себе некое подобие тех чувств, что испытывала совсем недавно. В другой раз она искренне радовалась отсутствию схожих черт, потому что в такие минуты они были бы просто лишним поводом для расстройства.
Целых четыре года.
Вполне достаточно для того, чтобы научиться обнаруживать знакомый запах, различать тот самый тембр среди многоголосого шума, узнавать, ещё не обернувшись, по прикосновению к локтю и просто чуять всем нутром: здесь, здесь, рядом, близко, достаточно руку протянуть...
Старый Сигнус Блэк, чтоб его черви сожрали, в одном был неоспоримо прав: они подходили друг другу. Не как два сапога, образующие пару. Не как две виноградины на одной ветке. Не как тщательно вымеренное драгоценное кольцо пальцу. Не как волшебная палочка или метла владельцу. Как соль и перец. В нужных пропорциях для правильного блюда образовывали прекрасный тандем, но стоило не доложить или, наоборот, переборщить одного или другого - выходила мерзость.
Чаще всего - перебарщивали. С обеих сторон и со всей благородной щедростью. Но на чужих кухнях они научились отмерять себя ровно столько, сколько требовалось для идеального вкуса. Когда Белле доставало терпения, разумеется.
Интересно, кто из них кем был? Родольфус солью, она - перцем или наоборот? Быть может, порою менялись ролями?
Беллатрикс смерила супруга взглядом и принюхалась - перец ли? соль? Пахло дорогим парфюмом, недовольством и напряжением. Не перец и не соль. Больше походило на запах самого воздуха перед грозой, и он щекотал ей ноздри пуще перечной терпкости.
- Только о том, что будет после, я и думаю, - она почти всегда чуть приподнимала голову, ухмыляясь, вот и сейчас подбородок едва заметно скользнул вверх. - И мысли мои простираются достаточно далеко, чтобы увидеть, как ты давишься своим смехом.
За последние - первые - почти четыре года совместной жизни Беллатрикс ни разу не назвала супруга по имени. Всегда обходилась местоимениями и обезличенными "супруг", "муж" или в редких случаях - "мистер Лестрейндж". За дверьми фамильного поместья к этим словам добавлялись куда более саркастичные, сочные и резкие, но имя - никогда. Это была её дань "всего лишь" четырём годам. И им же - "целым".
- Предсказуемостью будем очаровывать гостей и хозяев на следующей великосветской помойке. Им понравится, что я беру пример со своего супруга даже в такой малости, как предсказуемость, - Белла повела плечами - не столько от раздражения, сколько от прохлады, скользнувшей сразу после того, как тёплая мантия была передана домовому эльфу. - И когда эта предсказуемая война завершится, и мы отпразднуем более чем предсказуемую победу, я, так и быть, вполне предсказуемо постучу тебя по спине, пока ты будешь откашливаться своим предсказуемым смехом. И раз уж зашла речь о моей предсказуемости, мог бы уже понять, что вести эту беседу на лестнице я не собираюсь. В этом доме вечно холодно, как в слизеринских подземельях зимой.


@темы: Фрагменты, Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, XX

04:43 

Эдита Иммерман (Юдифь Клойзнер при рождении). Июнь 1936 года. Германия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Одежда висела в шкафу - вычищенная, без единой пылинки, идеальная. Давно не тронутая человеком, который не находил сил выбраться из больничного халата. Сияющие пуговицы мундира, до блеска натёртая обувь... Только сорочка немного замялась, и Юдифи пришлось, обжигая пальцы, спешно отглаживать её, чтобы успеть побыстрее. Но старания не прошли даром: в своей форме оберштурмфюрер Вернер Раэ казался почти в точности таким же, каким Юдифь запомнила его по первой встрече, ещё тогда, на границе зимы и весны, где путались следы сезонов, смывались тающим снегом грязные разводы безнадежности и тянулись к солнцу хрупкие первые жизнелюбивые цветки.

Медсестра сделала все необходимые отметки в карте, сообщила куда следует, отчиталась перед доктором Иммерманом и наказала уборщице заняться палатой, когда тело вывезут. Поздно ночью. Чтобы не беспокоить других постояльцев-смертников раньше их собственного срока.

Заперевшись в своей комнате, отчего-то дрожащими руками она вынимала страницы писем из конвертов и сдавленно смеялась, закусив костяшку согнутого указательного пальца, стараясь понизить голос, чтобы не привлечь ничьего внимания. Ирония, вновь жёсткая ирония: истинный сын великой расы сгнил изнутри, умирая в хрипах и боли, задыхаясь собственным кашлем и кровью, а она была жива, здорова, молода и держала в руках пропуск в возможное будущее далеко отсюда - куда-то, где можно прокатиться в спортивном автомобиле с откидным верхом, отведать вкусный жирный ужин и выпить рюмку водки, такой холодной, что зубы сводит. Подальше от стерильного последнего пристанища, подальше от запахов лекарств и болезни, подальше от ощущения собственного бессилия, подальше от страхов и доктора Иммермана, подальше ото всего этого. Просто - подальше.

За окном шелестел листвой на ветру зелёный сад, и Юдифь вспоминала, как сидела на скамейке весной, слушая голоса доктора и Вернера Раэ, не различая слов, улавливая интонации; и смотрела на чёрное скукоженное деревце, сухое и безжизненное, которое садовник давно хотел выкопать, но она не позволила, подарив ему последний шанс. Последним он был сперва в апреле, потом в мае, последним был две недели назад, когда Юдифь проходила мимо древесного трупа.

...До подсобки пришлось идти через этаж с палатами. От старой знакомой половицы женщина ожидала моцартовский "реквием", но та лишь проскрипела что-то невнятное и затихла, а Юдифь, конечно, не стала возвращаться. Отыскав среди инструментов лопату, слегка поцелованную ржавчиной, женщина вышла в сад и направилась прямиком к небольшой аллее, где весной убеждала пациента бросить курить.

Пока приблизилась к нужному месту, Юдифь щедро удобрила клумбы пеплом сожжённых писем. Всех трёх. У неё не было права воспользоваться шансом, подаренным Раэ. У самого Вернера Раэ не было шанса на жизнь. У Юдифи Клойзнер не было шанса на жизнь. Так с какой стати скукоженному древесному трупу дарить один за другим шансы, которыми он всё равно не пользуется?

Испачканные в чёрном пальцы сжали черенок лопаты, и Юдифь, не глядя, с силой вдавила её в податливую землю, послушную и мягкую после недавнего дождя. И всё же сил в руках было мало; женщина раздражённо передёрнула плечами и подняла взгляд на жалкий символ безысходности и безнадежности. Безысходности и безнадежности самой Юдифи, этого места, всех пациентов, жизни, несущейся в пропасть страны, её народа...

Измазанные сажей пальцы взметнулись к губам, чтобы сжать их, не выпуская наружу звук, в котором сама женщина не смогла определить вздох, вскрик или всхлип. Колени подкосились, и Юдифь тяжело осела на землю, не замечая, как сквозь неплотно сжатые пальцы пробивается не то смех, не то плач.

На одной из чёрных мёртвых веток давно обречённого на смерть деревца дрожал на ветру маленький зелёный листок.


@темы: Фрагменты, Женщины, Германия, XX

21:23 

Лорд Волдеморт. 29 октября 1997 года. Где-то на границе Англии и Шотландии.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Ты знаешь, что такое гармония, Люциус? - среди предков Тома Марволо Риддла, наследника самого Салазара Слизерина, не было ни одного иудея, однако сие упущение никак не мешало Волдеморту отвечать вопросом на вопрос. Он выступил из темноты или темнота выплюнула его, исторгнув из себя как нечто чужеродное, причиняющее боль или вызывающее брезгливость. Но Тёмному Лорду не было дела до темноты и её предпочтений, всё внимание было отдано Люциусу, к которому его господин приближался медленно, шаг за шагом, едва ли не кружась, точно хищник, почуявший скорый ужин. - Мне нравится гармония цвета. Знаешь, Люциус, говорят, что существуют лишь три цвета, которые идеально сочетаются и гармонируют с любыми другими. Только три, потому что все остальные плохо смотрятся рядом с какими-то иными. Эти три цвета - чёрный, белый и красный.

Волдеморт остановился на расстоянии нескольких шагов. Наиболее выгодное решение: теперь он мог отчётливо видеть любое изменение выражения лица Малфоя, но при этом был избавлен от брызг крови, если поведение последнего приведёт к необходимости членовредительства. Тёмный Лорд улыбался. Последнее время гнев всё реже искажал его и без того уродливые черты, но улыбка вряд ли могла показаться хоть на толику менее угрожающей, чем маска самой сильной ярости. Потому что в алых глазах плескалось то, что не могли скрыть ни улыбка, ни обманчиво мягкий голос, ни плавность движений, в которых порой сложно было предсказать резкий взмах палочки - и хлёсткий удар магии.

- Чёрный - как пол в этом зале. Красный - как кровь. Белый - как твои волосы. Мне кажется, если ты будешь валяться в луже крови, разметав нимбом свою платиновую шевелюру, это будет очень красиво. Гармонично, - Волдеморт сузил глаза и чуть приподнял подбородок, как будто собираясь запрокинуть голову, но передумав в последний момент. - И я не против проверить своё предположение, если меня не устроит то, что ты скажешь, Люциус. Поэтому подумай дважды. Неужели ты действительно не предполагаешь, чем заслужил такой тёплый приём?

И в качестве вполне закономерной точки в монологе - мягко, неторопливо, со вкусом произнося звуки, ловя взглядом каждое ответное движение и реакцию, уже совершенно спокойно, а потому ещё более неотвратимо:
- Круцио.


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

13:24 

Эдита Иммерман (Юдифь Клойзнер при рождении). Июнь 1936 года. Германия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Человеческое тело - средоточие всего того, что происходит в мире. Его лицо, его плоть и кровь, его болезни, его трагедии и достижения. В теле оберштурмфюрера завершалась война. Долгое, изматывающее, затянувшееся на многие годы действо, которое в последние месяцы вело к единственно возможному финалу. Война - гнилое изнутри яблоко, глянцевая кожура которого старательно отмыта, смазана блестящим воском, а плод положен в хрустальное блюдо с другими такими же: на первый взгляд, есть оправдание, но стоит лишь откусить немного, как вся горечь и гниль скользнёт по языку мерзким привкусом. Когда гниют яблоки, их выбрасывают. Когда гниёт общество, начинается война. А когда гниёт тело человека?

Юдифь поддерживала Вернера за шею, пока он пил - жадно, но понемногу, потому что даже это давалось ему с трудом. Медсестра отлично помнила, как ещё, казалось бы, совсем недавно на повышенных тонах требовала от него бросить папиросы. Там, в тогда ещё наводнённом чёрными силуэтами деревьев саду, теперь затопленном зеленью и цветами. Среди этих ярких колеров лишь одно чахлое деревце до сих пор оставалось чёрным и безжизненным, не воспользовавшись подаренным ему шансом на жизнь. Оно было гнильцой всего сада, которую, в отличие от прочей гнили, можно было легко удалить. Был бы толк.

Поднявшись с края кровати, женщина взяла со стола книгу, читанную и перечитанную, с растрепавшимся корешком, явно прожившую рядом со своим владельцем не один год и видевшую не одну борьбу. Последняя, увы, грозила быть проигранной. Обложка не жгла руки, не отпугивала непрезентабельным видом и не пахла ничем, кроме бумаги. Обычная книга. Ничего особенного. Если не знать, что в ней написано. Юдьфь вернулась к постели больного и уселась на прежнее место, после чего замерла на несколько мгновений. Медлила, не зная, как приступить к чтению и с какой главы следует начать, чтобы в процессе не дрогнул голос и глаза не выдали всех тех чувств, что порождали слова этого человека, в которого Раэ верил, точно в бога. Скользнув пальцем по углу книги, женщина раскрыла её наугад.

- "Природа противится спариванию более слабых существ с более сильными. Но в еще большей степени противно ей смешение высокой расы с нижестоящей расой. Такое смешение ставит под вопрос всю тысячелетнюю работу природы над делом усовершенствования человека, - проще было читать, отрешившись и забывшись, превратившись на это время в машину по воспроизведению звуков, не прислушиваясь к собственному голосу. Слово за словом, строка за строкой, страница за страницей, минута за минутой. - Итак, кто хочет жить, тот должен бороться, а кто в этом мире вечной борьбы не хочет участвовать в драке, тот не заслуживает права на жизнь..."

Не дочитав до конца главы, Юдифь подняла взгляд от книги к лицу Раэ. Веки мужчины были сомкнуты, и ей показалось в какой-то миг, что его грудь не вздымается. Отчего-то кольнуло чувством невыносимой неправильности: она проводила человека в последний путь словами жестокосердного безумца, которые саму Юдифь называли грязью и мразью. Её голос, читавший эту ересь, был последним, что услышал Вернер в своей жизни. Неправильно.

Отложив книгу на край стола, Юдифь, задержав дыхание, наклонилась к лицу Раэ. Он дышал - и она тоже выдохнула с облегчением, на мгновение прикрыв глаза, прежде чем отстраниться. Потом женщина долго сидела так, глядя в лицо неспокойно спящего человека, мысленно сравнивая его с тем образом, который запечатлелся в памяти с их первой встречи. Нет, оберштурмфюрер не казался теперь сломленным, скорее изъеденным изнутри; да оно так и было, и велика ли разница, что пожрали его не время, старость, война или человеческая ненависть, а болезнь? Разве что слишком рано.

Можно было забрать поднос и покинуть комнату, чтобы вернуться через час или два с порцией положенных лекарств и неуверенностью, будет ли их ещё кому принимать. Можно и нужно. Но разве следовало позволять кому-то уйти в сопровождении слов, пропитанных ненавистью к самой жизни?

Юдифь коснулась горячего лба Вернера прохладной ладонью и зашептала слова, которые помнила только потому, что повторяла про себя долгие годы после того, когда последний раз слышала речь на этом языке. Тихо-тихо, едва слышно, напевно, точно колыбельную. Молитвы ведь всегда так похожи на колыбельные...

- Йеи рацон милефанэха Адоной Элоэйну вэлоэй авотэйну, шетитмале рахамим алейну, вэтаасэ лемаан авотэйну акдошим: Авраам иш ахэсед, Ицхак нээзар бигвура, Яаков клиль тифэрэт, утэватэль мэалейну коль гзерот кашот вэраот, увэцель кнафэха тастирэну, вэнийе бриим бэхоль эварэйну вэгидэйну, вэтишмэрэну миколь цара умиколь пахад умиколь холи, вэтацилейну миколь минэй хишуф умибилбуль адаат. Вэаль йидва либэну, вэаль яхшеху эйнэйну.


@темы: XX, Германия, Женщины, Фрагменты

19:39 

Эдита Иммерман (Юдифь Клойзнер при рождении). Июнь 1936 года. Германия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
После полудня был перерыв. Пациенты - постояльцы! - ждали её прихода не раньше обеденного часа, и Юдифь какое-то время провела с книгой, не заметив, как задремала, уронив голову на руки, ничуть не озаботившись тем, что по пробуждении от неудобной позы разболится спина. В распахнутое настежь окно, качая занавески, то и дело заглядывал ветер, принося ароматы цветущего сада и тепла, которое пока ещё не начало превращаться в малоприятный жар, свойственный концу июля или началу августа.

Под окнами цвели пионы. В здешнем саду рассаживали те сорта, которые распускались ближе к середине месяца - ярко-алые, багрово-красные, малиновые, они казались каплями солнца в море зелёной травы и кустарника. Отцветая, пионы роняли лепестки на землю, траву и дорожки, где прогуливались те постояльцы, у которых были силы, и Юдифь порой представляла, что лепестки эти - хлебные крошки, разбрасываемые мальчиком из сказки братьев Гримм. Они, несомненно, вели прочь из сада, окружавшего пансион, за ворота, за холм, за лес, за тысячи тысяч километров прочь из этого проклятого места. Куда-то, где каждый второй не держится за грудь, боясь, как бы не выпустить из неё последнее дыхание.
Сегодня ей отчего-то снилось, что пионы - всего лишь пятна крови на носовых платках, прикладываемых к губам. И чем ярче, насыщеннее, глубже цвет - тем меньше дней осталось на счету того, в чьих руках был зажат платок. На идеально белом накрахмаленном клочке с инициалами "В.Р." пионы выходили особенно прекрасными.

Юдифь проснулась от чьего-то кашля, хотя, конечно, не могла этого слышать: её комната, как и все жилые помещения персонала, находилась в противоположном крыле от палат, а в это время в саду никто не гулял. "Приснилось", - решила медсестра и провела ладонями по глазам, прогоняя остатки сна. В комнате пахло летом и жизнью - ещё сильнее, чем месяц назад, когда сад только начинал зеленеть и цвести. И оттого вдвойне тоскливее становилось на душе. Лето Юдифь не любила ещё больше, чем весну. В эти поры года особенно печально было думать о тех, кто приезжал в пансион умирать. Когда осень плакала ливневыми дождями или зима кусала щёки до красноты, это отчего-то не казалось таким донельзя невыносимым, как весной и тем паче летом.

Посмотрев на часы, Юдифь убедилась, что время визита к пациенту ещё не пришло, но всё равно поднялась, оправила чуть замявшийся фартук и занялась приготовлением травяного настоя, которым поила своего самого трудного больного, всё ещё цеплявшегося за жизнь, как будто его в ней держало нечто большее, чем не докуренная папироса, свежая газета из столицы или портрет чужого жестокого человека на столе. Взяв поднос, медсестра, подумав, сунула в карман небольшую коробочку с обезболивающим, которое не было прописано врачом так же часто, как в нём нуждался постоялец. Но Юдифь слишком много правил нарушила одним своим существованием здесь и сейчас, чтобы опасаться недовольства доктора Иммермана. Не больше, чем обычно, во всяком случае. Вряд ли Людвиг мог удивить её в выборе наказания.

Знакомая половица в коридоре скрипнула на удивление не мелодично, вынудив женщину поморщиться впервые за долгие годы. Перед дверью оберштурмфюрера Юдифь замерла на несколько секунд, задержав дыхание и прислушиваясь, как будто даже замедлив собственное сердцебиение. Прежде чем входить, она хотела убедиться, что по ту сторону двери её кто-то ещё ждёт. Оказываться в комнате, где встречают только остекленевшие глаза, было невозможно привыкнуть даже после нескольких лет работы в пансионе. И только когда из-за двери донёсся тяжёлый кашель, Юдифь как будто отмерла, невольно почувствовав облегчение.

- День добрый, герр Раэ, - который по счёту раз за последние несколько месяцев произнесла медсестра, приветствуя постояльца едва заметной улыбкой. Поднос бесшумно опустился на стол, а Юдифь привычно присела на краю постели. - Я принесла горячее питьё, вам станет полегче, когда выпьете. Как себя чувствуете?

Нелепый вопрос, учитывая то, как выглядел Вернер и то, что значилось в его карте. Этот визит медсестры не был плановым, поэтому она не принесла с собой ничего, кроме травяного настоя и пока спрятанных в кармане лекарств. Даже температуру пациента измерить было нечем и, помедлив мгновение, чтобы решить всё же не уходить за градусником, Юдифь подняла ладонь и мягко положила её на лоб Раэ. Когда-то так делал её отец - тот, настоящий, не Иммерман. Пожалуй, именно это она лучше всего о нём помнила - удивительно нежное, ласковое прикосновение прохладной ладони к горячему лбу. Хотя, конечно, так было не принято.


@темы: XX, Германия, Женщины, Фрагменты

20:42 

Эдита Иммерман (Юдифь Клойзнер при рождении). Март 1936 года. Германия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Каждый день этот коридор, оставаясь неизменным, казался ей иным. Чуть по-другому скрипела восемнадцатая от лестницы половица: вчера она навевала воспоминания о колыбельной бабушки, сегодня звучала подобно бравурному маршу, а завтра, быть может, следовало ожидать что-то из раннего Моцарта. Чуть по-другому постукивали в стекло ветки вишни; чёрные, влажные, они казались скукоженными и мёртвыми после долгой зимы, но всякий раз, проходя мимо, нельзя было не вспомнить о том, что минует ещё месяц-другой - и тощая замухрыжка превратится в красавицу, расправит лепестки, оживёт. Чуть по-другому звучали голоса из-за дверей: герр Шульц уснул за свежим выпуском газеты (всего лишь вчерашним, прессу в пансион доставляли ежевечерне, заботясь о постояльцах) и оглашал коридор неожиданно звучным для тяжело больного человека храпом; какой-то высокопоставленный австриец, вселившийся всего неделю назад, нервно крутил ручку приёмника, который никак не желал настраиваться в нужной громкости; а пожилой господин из комнаты с окнами на ещё одно вишнёвое дерево нынче дышал уж больно тяжело.
"Вишни будут цвести без него". Почему-то эта мысль, возникшая в тот же момент, когда нога Юдифь привычно наступила на восемнадцатую половицу от лестницы - Моцарт? сегодня? - не удивила, как будто невольное предсказание пророчило не скорую кончину одного из самых давних постояльцев, но дождь в пятницу, переменную облачность или снег в начале весны. Только повеяло холодом, потянуло передёрнуть плечами и ощутить лёгкий укол печали; всерьёз огорчаться она уже успела отвыкнуть.
Входя к своему новому подопечному, Юдифь задержалась на пороге. Не все в пансионе были такими, как он. До сих пор доктор Иммерман определял падчерицу к тем постояльцам, которые не вызывали столь противоречивых чувств, но увольнение фрау Штерн оказалось несколько неожиданным: доктор отлучился в город на выходные, а из всего персонала менее загруженной оказалась именно Юдифь... Так и сложилось. Значит, это правильно. Это её испытание - одно из многих.
- Добрый вечер, герр Раэ, - вежливая улыбка на губах ничем не отличалась от десятков улыбок, которые она дарила другим постояльцам, не таким, как этот. Здесь никого не называли пациентами. Гостями или постояльцами, никак иначе. Как будто слово могло изменить будущее обречённых. - Фрау Штерн переехала и покинула нас. Теперь приглядывать за вами буду я. Меня зовут Эдита Иммерман.
Чужое имя далось легко. Последние лет пять Юдифь даже саму себя в мыслях называла именно так, твёрдо усвоив урок отчима. А постоялец явно руководствовался другими уроками - беглый взгляд на фотографию фюрера в рамке не оставлял простора для воображения. Женщина прошла в комнату, приблизилась к столу и опустила на него поднос с лекарствами и горячим настоем на травах. В отличие от фрау Штерн, она предпочитала несколько раз сбегать вверх-вниз по лестнице, нежели толкать впереди себя тяжёлую тележку, похожую на гроб на колёсах.
- Ваши лекарства. Доктор Иммерман вернётся в понедельник, у вас запланирован повтор пневмоторакса, - отступив на полшага от стола, сестра оправила складку на белой ткани передника, повязанного поверх скромного платья. Форму они здесь тоже не носили, сохраняя иллюзию домашнего очага. Женщине хотелось куда-то деть руки, но не теребить же косу или косынку, пришлось сцепить пальцы в замок, вопросительно глядя на постояльца. - Если вам что-то нужно, вы можете сказать мне.


@темы: XX, Германия, Женщины, Фрагменты

La mascarade

главная