• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
01:33 

Амедео Маньяни. 1542 год. Неаполь, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Из всех ощущений первым проснулось обоняние, уловившее лёгкое веяние, которому не было места в пусть и далеко не нищей, но всё же мало чем примечательной комнате. По сравнению с запахом нещадно чадящих свечей этот аромат казался столь же чужеродным, как цветок лилии в пустыне. Вторым очнулся слух, уловивший дивный голос, подобный утренней трели экзотической певчей птицы. И наконец, молодой человек поднял голову - и дал свободу зрению. Сперва Амедео решил, что явившееся к нему светлое создание - плод больного воображения, давно не видевшего ничего, способного вдохновить и побудить к написанию стихов. Потом посчитал, что заснул и увидел необычный сон - один из тех, что когда-то способны были разбудить поэта среди ночи, подтолкнуть в спину, вложить в руку перо и расстелить перед ним бумагу. Но кем или чем бы ни являлся нежданный визитёр, он был прекрасен так, как только могут быть прекрасны мечты, фантазии и грёзы. Амедео восхищённо задержал выдох, не в силах побороть родившийся в его душе восторг. О, он бы мог посвятить этому неземному созданию дюжины сонетов, как Петрарка возносил свою хвалу прекрасной Лауре; и велика ли важность, что пришедший был мужеского пола? Хотя подобными чертами могла обладать даже юная дева - и считалась бы прекраснее любых других. Он мог бы посвятить дюжины сонетов, если бы... если бы был в силах написать хоть что-то.

Достаточно оказалось моргнуть, чтобы увидеть другого визитёра, и Амедео вновь пережил метания разума от предположения о безумии до желания ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться. Молодой поэт ощущал себя героем пьесы уличного театрика. Вот-вот раздадутся аплодисменты, улюлюканье довольных зрителей, на сцену полетят мелкие монетки - и труппа выйдет на поклон. Таковое ощущение усилилось вдвойне, стоило только второму незваному гостю выступить из сумрачного угла, показываясь в маске. Амедео стоило больших трудов не вскрикнуть удивлённо: когда бы кто-то мог появиться в запертой комнате, кого бы пропустили слуги? Или это странная шутка его покровителя? Попытка пробудить в поэте прежний дар столь странным способом? Недобрая издёвка?

- Какого дьявола?! - воскликнул он, всё-таки вскакивая со своего места и глядя на не по-земному прекрасного юношу со смесью удивления, неверия и... всё же восхищения. Спустя мгновение, невольно сломав в пальцах очередное перо, Амедео резко обернулся к неизвестному в маске, с трудом подавив желание отступить на шаг. - О, Боже!..

Разве мог знать молодой поэт, что обращения следовало бы поменять местами?


@темы: XVI, Италия, Мужчины, Фрагменты

00:41 

Паскуале Альдобрандини. Весна 1483. Венеция, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Всякая история, чем бы она ни была - легендой, побасенкой, научным исследованием, блажью старух-сплетниц, фривольным рассказом или некой тайной, передаваемой торжественным шёпотом, - всегда с чего-то начинается. Она может не иметь финала, прерваться посредине, плавно превратиться в повествование о чём-то ином, нежели предполагал рассказчик; точно так же она может оказаться бессодержательной, не несущей никакого смысла, практически пустой. Но начало у неё будет в любом случае.

Эта история началась в славной Венеции, которая как раз утопала в привычных для горожан, но оттого ничуть не более приятных ароматах давно не чищеных каналов, которые по весне безжалостно радовали обоняние местных жителей не только обычной вонью стоячей воды, смешанной с отбросами, испражнениями и прочими продуктами жизнедеятельности Высшего Существа (если верить гуманистам, разумеется), но и запахами того, что всплыло после недавних затяжных дождей. Например, недалеко от того места, где началась наша история, неделей ранее прямо к гондоле некой впечатлительной монны приплыл раздувшийся труп пропавшего ещё осенью купца. Ах, голосу прекрасной юной особы мог позавидовать любой оратор! Однако сие не имеет никакого отношения к нашей истории, которая началась с имени.
- Маурицио! - громкий голос никем не почитаемого и нисколько не уважаемого нобиля Паскуале Альдобрандини, дребезжащий, как оброненный на пол поднос, был слышен на всё палаццо и даже, возможно, за его пределами. Призываемый господином слуга буквально несколько минут назад вернулся в дом после того, как выпроводил за дверь доктора медицинских наук, учёного мужа, многоопытного и почтенного венецианца, который последние несколько месяцев состоял при Паскуале личным лекарем. Четырнадцатым по счёту, насколько помнил слуга, давно переставший вести счёт.
- Да, мессер? - Маурицио вошёл в покои старика, который с видом умирающего прикладывал ко лбу суховатую ладонь, поглядывая из-под неё зорким глазом.
- Ты прогнал этого негодяя, посмевшего назваться доктором?
- Да, мессер!
- Представь себе, Маурицио, он осмелился сказать мне, что я здоров как бык! - Паскуале привстал с постели, но тут же вспомнил, что он смертельно болен, устал и у него всё болит, после чего со стоном упал обратно. - Невероятный глупец и хам!
- Да, мессер!
- Шарлатан! - продолжал бушевать старик.
- Да, мессер!
- Обманщик и самозванец!
- Да, мессер!
- Этот проходимец просто издевался надо мной, несчастным стариком, выуживая из меня деньги!
- Да, мессер!
- О, лучше бы я умер, чем так страдать!
- Да, мессер! - Маурицио, до сих пор не слушавший речи господина, которые тот повторял каждый раз, когда прогонял очередного не полюбившегося ему доктора, спохватился, что ответил невпопад, но быстро исправился. - То есть, нет, мессер, что вы, как же мы, ваши слуги, без вас? Вам ещё жить и жить!
Паскуале пристально вглядывался в лицо слуги, но тот давно научился изображать подобострастие, а потому истинные его мысли, в которых были исключительно пожелания мессеру свернуть шею, подавиться косточкой или захлебнуться вином, остались сокрытыми. Старик тем временем с печалью во взоре смотрел в никуда, погрузившись в тягостные раздумия о собственном несчастии, никак не в силах решить, говорил ли он в последнее время о болях в пояснице или же жаловался на колики. В итоге Паскуале провозгласил, что у него мутно в глазах и кружится голова, и ему, несомненно, осталось жить считанные часы.
- Если позволите сказать, мессер, я слышал, на площади некто продаёт чудодейственное снадобье как раз от тех болей, которые вас мучают, - заметил Маурицио, в далеко не пустой голове коего начала зреть коварная идея, достойная величайших умов современности.
- Так чего же ты ждёшь?! - Паскуале почти с первого раза поднялся на постели, бодро, как ещё совсем нестарый человек. - Немедленно неси мне эти снадобья! А ещё лучше - веди того человека! Мне нужен новый лекарь! И не тот, кто говорит, что нет лекарств от глупости и смерти! Скорее же, Маурицио! И если я покину бренный мир, покуда ты будешь копаться, смерть моя будет на твоей совести!
- Да, мессер! - поклонился слуга, спеша покинуть опочивальню старика, по пути до выхода из палаццо вознеся дюжину молитв Всевышнему, чтобы новый лекарь наконец-то свёл мерзкого старика в могилу. Но для начала этого лекаря следовало отыскать, чем и предстояло заняться Маурицио.


@темы: XV, Италия, Мужчины, Фрагменты

03:46 

Беллатрикс Лестрейндж. 31 мая 1974 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Если опустить ресницы низко-низко, но не сжимая век, оставляя тонкие щёлки – бойницы в средневековом замке, сравнительно недавно эволюционировавшем в фамильное поместье; Блэков ли, Лестрейнджей ли, какая разница, если все они одинаковы, - густая пелена их выстроится ровными рядами, заслоняя обзор, словно череда древесных стволов. Вокруг – десятки и сотни опущенных ресниц: тени на щеках – тени на земле, обветренный румянец – редкое позднее цветение на кустарниках, родинка в уголке левого глаза – засохший куст неопределённого происхождения, породистый нос с трепещущими крыльями – упавшая осина с облупленной кожей-корой.
Армия деревянных солдат бодро вышагивает на параде в честь маггловской испуганной девчушки. Рядовые кусты в аккуратных мундирах без пылинки-былинки, хвойные капитаны в тёмно-зелёных мантиях и прочие военные чины – от осины и дуба до бука и граба. Марш-марш, левой! Марш-марш, правой! Равнение на запад – там земля вгрызается в лакомный кусок красного солнечного хлеба, давится, харкает кровью, выплёвывая в небо брызги, стекающие по темнеюще-синей тарелке.
На бешеной скорости – захлёбываться воздухом, не дышать, захлёбываться ветром, смаргивать выступившие слёзы, захлёбываться полётом, лавировать между офицерами в коричнево-зелёных мундирах и мантиях, захлёбываться, захлёбываться, захлёбываться… Распахивать глаза шире, ловя зрачками ветряные иглы, не щурясь – куда уж, вокруг и без того едва можно успеть заметить промежуток среди часто растущих ресниц-деревьев, скользнуть меж них, не соприкоснувшись.
Девчонка показалась впереди и чуть в стороне: зверушка в панике, волки близко, и уже всё равно, что кончики длинных ушей обдираются о ветки кустов, лапы сбиты и вместо выдоха из маленькой груди вырывается полувсхлип-полувсхрип. Бежать-бежать-бежать – даже издалека можно услышать, в каком ритме колотится разрывающееся от страха сердечко. Беги-беги-беги – вторят разрозненные вспышки заклинаний. Рабастан где-то слегка позади и выше, Нарцисса - хрупкий цветочек, вьюнком тонких изящных пальчиков обвивший древко метлы – чуть в стороне, Родольфус – на расстоянии нескольких ударов сердца в полёте и слишком близко.
Отвлеклась, оглянувшись на сестру (ах, способны ли гибкие ветви-лианы обвить хрупкое тельце испуганного зайчишки и сжать до финального хруста или упадут бессильно?), и едва не врезалась в высокий бук, ругнувшись сквозь зубы: сбилась с ритма, утратила зрительный контакт с дичью. И лишь краем глаза – мерцание разноцветных точек, что мгновенно исчезает, стоит только сфокусироваться на нём - заметила летящий всполох заклятья Родольфуса. В неё.
Урок жизни номер мерлин-знает-какой, Белла, мотай на ус или прядку волос, накручивая на пальчик, как делала когда-то в детстве: «Беллатрикс, это вульгарно, избавься от дурной привычки» - «Да, матушка». О, она избавилась от множества вредных привычек, но ещё больше приобрела, ведь чистая кровь – нечто зримо большее, чем хвалёная аристократическая сдержанность, каменное лицо и холодные холёные руки; большее, чем подчёркнутая безэмоциональность, возведённая в энную степень правильность и зазубренные наизусть имена многочисленных достойных предков; большее, чем исполнение того, что должно. Большее.
Урок, Беллатрикс, урок. Не отвлекайся. И никогда – слышишь? – никогда не поворачивайся спиной к врагу, сопернице, конкуренту; к матери, отцу, любим… любовнику. Ни к кому. Никогда. К мужу – в первую очередь.
Метла нарисовала мёртвую петлю, вырвалась из рук и упала где-то недалеко от узкой тропинки, по которой бежала маггла. Беллу бросило в сторону, перевернуло в воздухе, уронило в колючий куст барбариса волшебного (две унции растёртого корня, пять капель сока ягод, смешать с тремя унциями желчи летучей мыши, растворить в настое мелиссы обыкновенной, собранной после новолуния, прикладывать компрессы к коже поверх ушибов – профессор Слагхорн гордился бы её отличной памятью) и вышибло дух. Дышать, оказывается, так трудно, когда тебя кидает спиной на землю, и лишь благодаря колючим веткам куста падение смягчается.
Беллатрикс, кое-как придя в себя, но всё же не прогнав лёгкую марь перед глазами, с трудом приподнялась, усевшись на смятом колючем кусте волшебного боярышника и не рискуя вставать – деревянные солдатики плясали канкан перед глазами, высоко подбрасывая стройные ноги. Помотав головой, отчего в разные стороны полетели застрявшие в волосах листья, она нашла глазами висящего в воздухе неподалёку Родольфуса и впилась в него горящим взором. Не моргая.
«Ах ты ублюдок!» Взъерошенная, всклокоченная, растрёпанная, с пособием по гербологии в волосах, судорожно вцепившаяся пальцами в чудом оставшуюся целой волшебную палочку, в прорванных кое-где маггловских тряпках – левый рукав и вовсе остался висеть где-то в колючках, обнажая руку, на внутренней стороне которой ехидно подмигивала женщине тёмная метка, - с кровоточащей широкой царапиной на бледной (аристократически бледной, к такой-то пуффендуйской матери!) щеке и бешеным взглядом… «Так, значит, вот оно – истинное лицо непрошибаемого галантного занудишки, да?»
Беллатрикс рассмеялась. Согнулась, держась рукой за живот, и расхохоталась, как не делала уже очень давно, много месяцев с тех самых пор, как узнала о том, что её жизнь вскоре превратится в жалкое подобие того, что бы она хотела видеть. Не истерично, не безумно, без надрыва и фальши – искренне, громко, заразительно, весело и даже как будто почти счастливо. Как же всё это смешно, смешно, смешно, по-настоящему смешно, ослепительно смешно, оглушительно смешно. Ведь не рыдать же, право. Хохотать!
Высмеивая всё и вся. Маггловскую зайчишку, воспользовавшуюся коротким промедлением как шансом сбежать, которому не суждено сбыться. Фамильное поместье Лестрейнджей, тёмное, мрачное, неживое, которое она непременно перевернёт с ног на голову, наплевав на все правила и пристойности. Почтенную матушку, столько лет подряд сжимавшую губы в полоску до такой степени, что они стали тонкими. Всё то правильное, нормальное, должное, обязательное, что ожидалось от неё, Цисси и прочих. Дикую охоту, превратившуюся в ознакомление младшей сестрички с тонкостями тёмных великосветских развлечений. Рабастана, Нарциссу, супруга, неожиданно показавшегося в ином, неожиданном, свете, да ещё себя, какой она когда-то была, какой хотела стать, какой никогда уже не будет, какой положено являться, и себя, какая есть; сломанная пиковая королева на зелёном троне – а розы покрасим алым соком из пореза на щеке! Несите терновый венец!
...Как же тут не хохотать?


@темы: Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, Фрагменты, XX

18:31 

Пампинья Сфорца, Donna Grazia. 12 февраля 1842 года. Италия, Венеция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Марио, куда ты понёс пирожные со взбитым кремом?! - именно этот возглас был первым, что бросалось в глаза или, вернее, уши вошедших, когда они распахивали дверь. Первым, но после аппетитного аромата сдобы, конечно. - Я же говорила ставить их рядом с безе, а не пампушками! Или ты не можешь отличить одно от другого? Ай-яй, экий бестолковый!

Вторым, что открывалось взору вошедших, был широкий прилавок, за которым в окружении мучного и сахарного тумана возвышалась шоколадная Мадонна булочек и пышек, прямо сию секунду распекавшая не угодившего помощничка. Хотя тот не слишком-то и был испуган: видел, видел паренёк, что синьора Сфорца не так уж и сердится, скорее делает вид. Но вот прозвенел колокольчик над дверью - динь-дилинь! - и Пампинья обернулась к клиентам. Ах, а там два сущих ангела, сошедших с картины Боттичелли! Да-да, донна Грация знала великого Сандро, ей-ей, знала, хоть и. признаться, не смогла бы отличить его от Микеланджело, но сути дела это не меняло: в булочную с небес сошли анеглоподобные создания.

- Проходите, проходите! - с белозубой улыбкой на пухлом шоколадном лице пропела Пампинья, сама огибая прилавок и выходя навстречу клиентам. - Лучшие пампушки, булочки и пирожные, только для вас, ангелы мои! Коли не доверяете Пампинье, хотя это зря, ей-ей, зря, она усадит вас прямо тут и даст попробовать всё, что захочется! Выбирайте!

И донна Грация сделала широкий жест вымазанной в муке упитанной ручкой, обводя свои немалые владения и явно намекая, чтобы гостейки дорогие присели за стол, выпили чайку-кофейку и отведали сладенького.

~

- Ооо, чудесный выбор! Манифик! - последнее слово донна произнесла с таким явным акцентом, что не составляло труда понять: по-французски она знает ровно столько, сколько необходимо, чтобы выразить свой восторг. - Их только-только принесли из пекарни, и крем даже ещё не успел окончательно сгуститься, он будет просто таять у вас во рту, юная синьорина, ей-ей, прсото таять!

Пампинья поманила рукой служку-подавальщика и тот шустро метнулся за прилавок, чтобы буквально спустя мгновение вернуться с подносом, на котором возвышались чайник и две чашки. Блюдо с выпечкой синьора Сфорца не доверила никому, принесла сама и водрузила в центр стола с видом скульптора, демонстрирующего своё новое изваяние. Впрочем, блюдо действительно было похоже на произведение искусства, вернее, это были два блюда, одно над другим, и если снизу были пирожки побольше, булочки, пышки и рогалики, то сверху - небольшие пирожные, памушечки, сладкие тарталетки и даже маленькие печенья. На любой вкус.

- Кушайте, ваши юные милости, кушайте, запивайте чайком! И если вдруг что-то вам не понравится, что-то покажется несвежим, Пампинья съест на обед кусок своего передника! - улыбаясь, вещала донна Грация, крутясь вокруг гостей и пододвигая им то блюдечко, то чашечку. - Ей-ей, съест!

Тут она заметила за спиной молодого господина ещё и слугу, кивнула своим помощничкам, и те скоренько поднесли пирожок и ему, сердечному.

~

Хозяйка комплимент услышала, задорно дёрнула плечами, едва не сбив с ног беднягу слугу, истуканом замершего за спиной юного маркиза, но тут же, извиняясь, похлопала мужчину по плечу. На тёмной ткани его верхней одежды остался след белой ладони, и Донна, тихо охнув, попыталась стереть его краем фартука, который, будучи пропитан мукой едва ли не насквозь, разве что ещё больше измазал ткань белым крошевом.

- Ох, ну не сердись на Пампинью, дорогуша, не делай такое лицо скорбное! - смешно наморщив нос, проговорила синьора Сфорца непроницаемому слуге и протянула ему ещё один пирожок, на сей раз с мясной начинкой. - На-ка, скушай, сердечный, это тебе за ущерб, как бишь его, ма-аральный.

Тут же повернувшись на каблуках и весело покачивая круглыми бёдрами, Пампинья подмигнула двум своим гостям, цыкнула на помощника, который забыл подать им салфетки, и отошла чуть в сторонку, чтобы не мешать беседе двух ангелочков.


@темы: XIX, Женщины, Италия, Фрагменты

23:22 

Марица ди Лукка, синьора Вазари. 13 февраля 1842. Италия, Венеция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
«Десять сентимо… двадцать… Так, ещё сотню накинуть сверху… Ах, и ещё нужен новый саквояж для инструментов взамен сломанному!» - шагая по мощёной мостовой, Марица рассеянно глядела то себе под ноги, то по сторонам, перебирая в уме список необходимых вещей и количество монет в кошеле. Так и этак выходило, что либо придётся отказаться от чего-то из медицинских принадлежностей, либо попытаться уговорить хозяйку погодить с оплатой аренды за комнаты, либо обойтись без нового платья. Последнее, впрочем, не так уж сильно огорчало, а за вычетом платья как раз хватало на всё и даже немного оставалось на то, чтобы побаловать себя чем-то вкусным в честь праздника.

Обрадованная этими мыслями, молодая женщина не сразу заметила, что, выбирая дорогу, свернула на улицу, где высился дом, принадлежащий её семье. Марица уже была здесь несколько недель назад – не то поддалась ностальгии, не то желала убедиться, что палаццо пустует, и ей не грозит неожиданная встреча с отцом. Сегодня ноги снова привели её к этому дому, и Марица замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась недалеко от входа, скользнув взглядом по ступеням, кладке и окнам. Воспоминания об утраченном не приносили грусти. Марица не сожалела о том, что она, дочь герцога ди Лукка, стоит сейчас перед домом своего отца в простом тёмно-зелёном платье, пусть и несколько лучшего качества, чем носят буржуа, но всё же явно недостойного плеча аристократки; впрочем, хоть она и носила его далеко не первый месяц, наряд её был аккуратен, как и накинутый поверх тёплый плащ. Ни веера, ни даже шляпки – что за моветон и пренебрежение нормами света! – ни украшений; самой дорогой частью гардероба Марицы были перчатки: не имея возможности снимать их почти никогда, она покупала самые тонкие, из лучших материалов, чтобы почти не ощущать их на руках. Ничто из этого не вызывало сожалений, печалило лишь то, что, покинув отчий дом, она лишилась одного из двух самых дорогих людей. Когда был жив супруг, смириться с утратой любимого брата было немного проще, но после смерти синьора Вазари Марица впервые осталась совершенно одна, и тоска по Марко напоминала о себе всё чаще. Как и сейчас – при взгляде на палаццо ди Лукка.

На пристани близ входа в палаццо была привязана гондола, на мостовой стоял некий молодой франт и блаженно пускал дым в серое небо Венеции, всем своим видом как будто говоря, что находится у себя дома. Марица невольно вздрогнула, чуть не попятившись, но тут же успокоила себя: этим молодым мужчиной никак не мог быть отец, скорее кто-то из друзей семьи, который, скорее всего, даже не знает о существовании младшей дочери герцога, не говоря уж о том, чтобы узнать её в лицо. И всё же женщина пригляделась, устремив внимательный взор на незнакомца – и тут же шумно охнула, когда он повернулся в её сторону, выпуская дым из губ.

- Марко? – возглас сорвался с губ вместе с выдохом и примесью удивления, неверия и чистой, неприкрытой радости, такой же кристальной, какой может быть вода в ледяном горном источнике. Она не видела его двенадцать лет. Двенадцать! А теперь стояла в нескольких шагах, пристально вглядывалась в родные черты и не могла поверить глазам. Конечно, он изменился, превратился из юноши в мужчину, избавился от какой-то подростковой угловатости, которая угадывалась в движениях, когда брату было шестнадцать, но всё же Марица не могла бы не узнать его – лицо, глаза, мимику, наклон головы… Всё то, что не менялось с течением времени, сколько бы не прошло лет. – Марко!!!

Если первый раз имя слетело с её губ неслышным удивлённым облачком, то теперь было больше похоже на восторженный визг. Уже через несколько мгновений, в десять шагов бегом преодолев расстояние до мужчины, Марица обвила его шею руками и, радостно смеясь, спрятала лицо в его волосах, крепко обняла и даже, кажется, несколько раз болтнула ногами в воздухе.

[...]

- Синьорина?! – в ответ на примирительный тон герцога послышался сердито-весёлый женский, с лёгким повышением голоса к концу слова, чтобы выделить и дважды толстой линией подчеркнуть восклицание и вопрос. – Это так-то ты меня приветствуешь после стольких лет?

Марица коснулась ногами земли и чуть отстранилась, не выпустив всё же плечи брата из объятий, но теперь получив возможность заглянуть ему в лицо. Секундное сомнение, вызванное реакцией Марко – а вдруг обозналась? – тут же исчезло окончательно, растворилось в прохладном февральском воздухе и скользнуло по губам, оставляя на них широкую белозубую улыбку, совершенно не похожую на те кокетливые знаки внимания, которые обычно можно увидеть на губах светских дам. Марица несколько секунд молча вглядывалась в черты дорого лица, отмечая взглядом все изменения, все отметины минувших двенадцати лет, сделавшие из ясноглазого юноши привлекательного мужчину, в котором, однако, всё равно легко узнавался тот, кого она помнила и любила.

- Неужели я так сильно изменилась за это время? – Марица щёлкнула каблуком по мостовой и только сейчас выпустила плечи брата, чтобы сложить руки на груди и исподлобья бросить лукавый смеющийся взгляд. И всё же в карих глазах светилась искренняя радость встречи, нисколько не приправленная даже малой щепоткой печали или грусти из-за того, что брат не узнал её сразу. – Или мне нужно хорошенько тебя встряхнуть, чтобы привести в порядок память? О, неужели за время нашей разлуки ты упал с лошади, ударился головой и лишился воспоминаний о лучших годах твоей жизни? Или тебя отшлёпала веером по макушке одна из брошенных прекрасных дам?

На лице молодой женщины появилось выражение неземной скорби и страдания, она схватила обеими руками запястье брата, ничуть не беспокоясь о трубке; на фоне руки Марко её ладони казались хрупкими и маленькими, однако удивительно сильными для изящных женских ручек. Впрочем, вот так вцепившись в его запястье, Марица стояла всего мгновение – похоже было, что она и вовсе не может замереть в одной позе больше, чем на несколько секунд, - тут же порывисто вновь обняла брата и, почти сразу отстранившись, как и прежде, заглянула в лицо.

- Я скучала… - всё так же улыбаясь и сияя глазами, но уже совершенно иным тоном произнесла она.


@темы: XIX, Женщины, Италия, Фрагменты

00:18 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Морган не сделал ни глотка виски и даже, казалось, не моргнул ни разу - во все глаза смотрел на итальянца, не отрываясь, изучая, наблюдая, отмечая мельчайшие изменения в выражении, движения глаз, едва заметную бледность, то, как дёрнулись губы - еле заметно, уловимо только лишь для того, кто целенаправленно пытается заметить. Блэк любил наблюдать за людьми и отмечать в их лицах многочисленные выбираемые ими маски, а также подмечать те короткие мгновения редкой удачи, когда маски все разом исчезали, чтобы открыть истинное лицо. Обнажить то хрупкое, трепетное и беззащитное, что каждый представитель человечества почитал одной из величайших своих ценностей, а потому берёг как зеницу ока. Почти так же ревностно, как свои тайны.

- Письма находятся в безопасном месте, синьор, вы ведь не думаете, что я принёс их сюда, правда? - первая произнесённая Морганом фраза прозвучала после достаточно длительной паузы, чтобы это можно было списать всего лишь на раздумья. - Разумеется, они будут предоставлены в ваше распоряжение, как только мы договоримся об остальных условиях. До тех пор вам предоставится возможность использовать информацию из этой переписки, которая хранится в моих воспоминаниях. Уж поверьте, у меня хорошая память.

У меня хорошая память, bimbo, который давно вырос, возмужал и изменился почти до неузнаваемости, но именно что почти. Знаешь, американские солдаты, прошедшие Афганистан, говорили, что спустя много лет могли узнать во взрослых людях тех детей, чьих родителей на глазах у отпрысков убивали во время рейдов. Они отпечатывались на грязной простыне памяти навсегда. Знаешь, вот ещё что забавно, многие педофилы, так и не попавшиеся закону, спустя три десятка лет узнавали в преуспевающем бизнесмене соседского мальчишку, на которого пускали слюни ещё тогда, когда имели силы на это. Но всё это ерунда, которая настырно лезет в голову, пытаясь достучаться до моей не существующей совести, сравнивая меня с подобными людьми, потому что суть в другом. Знаешь, художники очень хорошо помнят лица людей, с которыми сталкивались. И ещё лучше - тех, кого когда-то рисовали.
Это очень забавно, не правда ли, bimbo, ставший мужчиной?


- А вы отлично знаете, откуда они мне достались, синьор, - мягко растягивая слова, вновь понизив голос до шёпота, проговорил незваный гость со странной полуулыбкой на губах. - Вернее, помните, я уверен.

Он как будто подался вперёд, чуть меняя позу, но в следующее мгновение уже оказался перед креслом Грацци, упершись вытянутыми руками о подлокотники, нависая над итальянцем и глядя в его глаза так пристально, словно мог прожечь насквозь. И продолжал улыбаться, явно рассчитывая на то, что Грацци в достаточной степени ошарашен, чтобы пока ничего не предпринимать.

- Ты всё прекрасно помнишь... - лёгкое касание нижней части щеки согнутым указательным пальцем, стремительный наклон, запах кедра и выдох на самой грани слышимости. - ...bimbo.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

19:33 

Маркус Ласс. 6 декабря 306. Эстиан, Мейган.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Кем ты ощущал себя двадцать лет назад? Особенным.
Когда был мальчишкой, решившим не идти проторенной отцовской тропой и выбравшим собственный путь, обещавший быть тем сложнее и тернистей, чем дальше заведёт себя к сокровенному. Мальчишкой из простой семьи, раньше многих выучивших грамоту, предпочитавшим книгу и молитву любым детским забавам, а спокойный мрак монашеской кельи – теплу солнечных лучей на лице. Мальчишкой, сумевшим без всякого труда и, по правде, без стремления к тому стать любимцем своего наставника благодаря лишь тяге к знаниям, терпению и смирению, столь редким для отрока, в чьих жилах положено бурно кипеть крови, не позволяя усидеть на месте. Особенным. Одним из немногих, кому дарована честь нести пастве светоч веры.

Кем ты ощущал себя десять лет назад? Просвещенным.
Когда был уже не мальчиком, ещё не мужем, но уже способным видеть дальше протянутой руки, читать глубже написанного в старых книгах, слышать громче, нежели говорится, жаждать больше, нежели дозволено. Уже не мальчиком, ещё не мужем, сумевшим выйти из рамок того представления о мире и знаниях, кое почиталось за незыблемую истину, сомнение в которой каралось едва ли не так же жёстко как ересь. Уже не мальчиком, ещё не мужем, впервые сознающим себя не только тем, к чему готовился с младых ногтей, но и кем-то зримо большим, способным привнести в мир что-то важное, могущим и желающим помочь людям, пусть даже не видя в их глазах понимания. Уже не мальчиком, ещё не мужем, познающим мир, людей и себя самое рискованными методами, не одобренными ни наставниками, ни паствой, ни верой, но лишь собственной совестью и жаждой познания. Просвещённым. Одним из единиц, кто взял на себя смелость и право рушить старые правды и строить новые.

Кем ты ощущал себя все годы после? Отверженным.
Когда всё же признал сам себя иноверцем, видевшим больше истины в собственных неясных снах, чем в догмах, существующих больше, чем суждено прожить на свете тебе и многим поколениям после тебя. Иноверцем, в привычной молитве не находящим прежнего одухотворения и успокоения, но только лишённые истинного смысла слова, повторяемые уже не из желания почтить богов, вера в которых пошатнулась, а по привычке. Иноверцем, не нашедшим другой веры взамен исчезнувшей, лишь веру в собственные силы и разум, в идею знания и некой великой истины, которая кажется такой близкой, что стоит лишь протянуть руку, как можно коснуться, - но ускользающей в последнее мгновение, тающей, словно зыбкое видение предутреннего сна, одного из десятков и сотен, что видел ты. Иноверцем, вынужденным скрывать себя под привычными складками монашеской рясы, завесой тайны и вязью лжи, благоразумно опасаясь уже не просто слухов, но расправы от рук тех, кому желал бы показать начало того же пути, которым начал идти сам, понимая при этом, что путь этот не нужен больше никому. Иноверцем. Изгоем, лишившимся в веры в самые основы мира, но не отыскавшим ещё веры новой, но что хуже того – не нашедшим знания, способного заместить образовавшуюся в душе пустоту.

Кем ты ощущал себя год назад? Избранным.
Единственным человеком, кто был в состоянии, хоть и с трудом, но всё же постичь незнакомые слова, сложить в своём разуме сложные сочетания и осознать, пусть не понимая до конца всей глубины услышанного, что это и есть оно, то недостижимое великое знание, к которому так стремился ты сколько помнил себя. Человеком, чьи представления о мире рушились снова и снова, но на сей раз – впервые – на руинах готовы были воздвигнуться новые истины и понимания, в которых уже никогда не придётся сомневаться. Человеком, обретшим невозможный шанс получить ответы на то бесконечное множество вопросов, что роились в голове много лет, на которые ты уже не надеялся узнать ответы. Человеком, впервые столкнувшимся с чем-то поистине великим и значимым, по сравнению с чем вся жизнь – твоя, всех знакомых тебе людей и жизни прочих на много поколений назад и вперёд – кажется мало чего стоящей безделушкой. Избранным. Единственным, кому посчастливилось найти светоч жизни – и обрести иной светоч в другом человеке.

Кем ты ощущал себя последний год? Счастливцем.
Несмотря на пережитое несчастье, ограниченность свободы перемещения и сознание собственного несовершенства – счастливцем, наконец-то обретшим всё то, к чему стремился всю свою жизнь. Беглецом, впервые получившим множество прямых ответов на не заданные и даже ещё не до конца сформулированные вопросы. Беглецом, имеющим возможность питать алчущий разум всё новыми и новыми знаниями, каждое из которых, будь оно применено в нужное время, могло бы полностью изменить тот мир, который ты считал родиной. Беглецом, впервые нашедшим себя самое в этом чужом, но столь притягательном мире, который так легко считать своим. Беглецом, перед которым открыто множество дорог – и все они ведут к непознанному и потому прекрасному, все, а не лишь одна, тернистая и рискованная. Счастливцем. Беглецом, однажды рискнувшим отказаться от всего, что знал, ради призрачной надежды – и получившим много больше того, о чём мог только мечтать.

Кем ты ощущал себя минувшим вечером? Заблудшим.
Когда увидел перед собой отражение собственного лица в кривом зеркале, когда ощутил восхищение и восторг, не сравнимые ни с чем испытанным ранее, когда понял, впервые по-настоящему понял, чем боги отличаются от людей. Потерянным от сознания собственного несовершенства перед лицом, столь похожим на твоё собственное, но, в отличие от него, идеальным, без единого изъяна, прекрасным. Потерянным из-за почти невозможности удержаться от того, чтобы упасть на колени и начать возносить молитвы, не вспомнив о том, что давно отказался от придуманной веры в ложных богов. Потерянным от переизбытка нахлынувших чувств и эмоций, твоих и не твоих ощущений в твоём и не твоём – божественном? – теле. Потерянным от ещё большего числа возникших вопросов теперь уже не только о мире, но о себе самом. Заблудшим. Песчинкой на ладони бога, песчинкой в огромной пустыне неизвестности, которую так жаждешь познать; шестерёнкой сложного вселенского механизма – маленькой, хрупкой, но важной деталью чего-то по-настоящему великого.

Кем ты ощущаешь себя сейчас?
Когда по-настоящему осознал, что нигде – ни в брошенном тобой некогда родном мире, ни, тем паче, за его пределами - ты не нужен, да и раньше был необходим постольку, поскольку являлся чем-то вроде живого свидетельства, переносным носителем информации, одним из множества таких же, отличающимся от остальных только тем, что оказался в нужном месте в нужное время и был наиболее удобным и не проблемным вариантом. Когда главный выбор твоей жизни сделан, договор с демонами собственной души подписан, и за чужую жизнь, ставшую такой важной однажды, уплачено жизнью собственной – потому что отказ от всего, что успел узнать, понять и ощутить, а также возвращение к началу пути равносильны смерти. Когда осознаёшь, что все твои вопросы больше не найдут ответов, чаяния не оправдаются, а надежды увянут, не найдя благотворной почвы для цветения. Когда время ускользает песком сквозь пальцы, а ты не можешь даже сжать ладони плотнее, чтобы удержать его, потому что руки дрожат от бессилия и невысказанной боли, спрятанной так же глубоко, как некогда было сокрыто стремление к истине. Когда невозможно прекрасное лже-божество с твоим лицом милостиво одаривает надеждой, чтобы через мгновение в своей равнодушно искренней жалости бросить тебя с небес на землю, откуда ты явился, дерзко ища того, чего не заслужил.
Кем ты ощущаешь себя сейчас, бывший монах, бывший лекарь, бывший избранный, бывший счастливец, всюду бывший? Кем ты ощущаешь себя, Маркус? Кем ты…?
Никем.


@темы: Иные миры, Маркус Ласс, Мужчины, Фрагменты

16:12 

Маркус Ласс. 5 декабря 306. Эстиан, Мейган.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ласс не сразу поднял глаза на новых персонажей в этой повести сегодняшнего дня, но ещё до того, как взгляд его скользнул к лицу вошедшего мужчины, Маркус понял - нет, прочувствовал кожей, ощутил каждой клеточкой тела, впитал всем своим естеством, вдохнул полной грудью и осознал, - что его мир готов очередной раз перевернуться с ног на голову, укрыться многоцветным полотнищем поверх нагого тела и в таком виде пройтись по центральной площади родного Арнхольма, чтобы скоро быть сожжённым и осыпаться пеплом на грязные улицы, едва припорошенные мокрым снегом. Слова женщины и сама она остались за этой пеленой - не услышанные, не увиденные, не замеченные.

От священного трепета Маркуса спасли даже не прочитанные книги, не рассказы Даны, не вполне обоснованное доказательство того, что те, кого вся Теана почитала как прародителей, были его прямыми предками, и даже не то, что с некоторых пор бывший монах начал сам себя считать агностиком и даже, вероятно, атеистом (начитался умных слов, ха!). Его спасли сны из прошлого. Если бы не вовремя всплывшие воспоминания о них, если бы не умение сохранять спокойствие, если бы не бешено работающий ум, как заведённый твердящий: "это ирреанец, всего лишь представитель одной из многочисленных рас огромной вселенной, один из народа, чья кровь течёт в твоих жилах", если бы не всё это вкупе, Маркус бы уже упал на колени и возносил молитвы. Потому что перед ним стоял Бог.

С трудом он успокоился, хотя бешено колотящееся сердце стучало так громко, что, казалось, отдаётся эхом от стен. Маркус сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы он вышел беззвучным, и наконец-то осмелился поднять взгляд на лицо ирреанца.

- Святые Небеса! - вырвалось у него - и Ласс отступил на шаг назад, не в силах поверить в то, что увидел. И если Кейриан достаточно хорошо владел теанским, в следующую четверть минуты он мог разобрать весьма богатый набор бранных слов, нимало не характерных ни для почтенного лекаря, ни тем более для монаха.

А Маркус сделал ещё шаг назад, запнулся, неловко сел на пыльный пол. От резкого движения капюшон с его головы слетел - и на местных обитателей расширенными от невыразимого удивления глазами уставилась точная копия Кейриана. То же лицо. Чуть погрубее. Чуть жёстче. Не столь возвышенно-прекрасное. Не ирреанское. Но прекрасно узнаваемое. Словно в затемнённом зеркале, глядящем из темноты комнаты на тебя твоими - и одновременно чужими глазами.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Маркус Ласс, Иные миры

20:16 

Signora Oscuro. 15 мая 1752. Италия, Неаполь.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Скажите... - вдруг произнесла она всё так же тихо, как и раньше, повернув голову так, чтобы видеть хотя бы часть лица своего гостя, даже если он опустил взгляд. - До сих пор, когда вы оказывались на краю... что давало вам сил не переступить черту?

Упрямство... Подталкивающее в спину и заставляющее сделать шаги вперёд, прочь от замызганной кровати, чьи скрипы уже кажутся слившимися с собственным сердцебиением. Упрямство, ведущее рано утром, единственным за долгие недели добрым утром, из грязного квартала, насквозь пронизанного вонью помоев и мочи, к красивой зелёной улице, где стоит дом с белыми стенами и чисто выметенным крыльцом, где из безупречно прозрачных окон, еле прикрытых тонкими занавесками, слышатся звуки музыки. Упрямство, которое учить быть немой, слепой, глухой и даже почти что бесчувственной, когда жёсткие пружины старой кровати впиваются в спину, сверху придавливает горяча тяжесть, а в ноздри скользит ненавистный запах. Упрямство, заставляющее жить?


@темы: XVIII, Женщины, Италия, Фрагменты

23:06 

Сентябрь 2004. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ранний сентябрь в старой доброй Англии в этом году оказался на удивление мягким и приятным: уже озолотившиеся деревья размеренно роняли драгоценную листву под ноги прохожим, но ветки ещё не успели лишиться всех своих одежд, а потому казалось, что золото, багрянец и медь окружают со всех сторон, плавно расстилаясь снизу, неспешно кружа сверху и мягко шурша по бокам. Даже извечный спутник одинокого острова, порой кажущегося оторванным ото всего остального мира, неизменный туман, казалось, решил взять несколько дней отпуска, ничуть не торопясь протягивать свои щупальца к улицам, домам и скверам. Мелкий дождик последний раз заявил о своём существовании несколько дней назад, и именно потому, должно быть, лица прохожих всё больше озаряли лёгкие, порой незаметные им самим улыбки. Сентябрь казался продолжением лета или, вернее, неким приграничьем меж им и осенью, которой только предстояло вступить в свои права, принеся с собой и туман, и ливни, и прохладу. Но пока даже Лондон больше походил на праздничную открытку в золотых тонах, нежели на себя самого.

Так было в Лондоне и Манчестере, Бирмингеме и Шеффилде, пригороде Ливерпуля и Лидсе, в Корнуолле и графстве Суррей. Везде. Кроме одного места.

Всем тем, кто знал о его существовании, он хотя бы раз в жизни виделся в кошмарном сне - одном из тех, что подкрадываются в самое неподходящее время, касаются висков холодными скользкими пальцами и впиваются, проникают вглубь, не отпуская, с каждым мгновением погружая во всё больший ужас, из которого можно выбраться лишь по пробуждении. Все те, кто побывал в нём пусть даже несколько минут, до конца своих дней не могли избавиться от мрачных тяжёлых воспоминаний, оставляющих в душе некое тёмное пятно, мерзкую вязкую кляксу, срастающуюся с самим "я" воедино. Для всех тех, кому присутствие в нём было необходимо ежедневно в связи с профессией, он становился вторым домом, но домом из тех, куда не хотелось являться без крайней на то необходимости, но приходилось, набираясь сил и терпения, заблаговременно собирая по крупицам всё то светлое, доброе и чистое, что было в жизни, - лишь бы найти в себе силы снова вернуться. Те же, кого судьба, рок, карма, фортуна и Визенгамот связали с ним на долгие годы, были обречены. И даже если они оказались в Азкабане уже после того, как его покинул последний дементор, вряд ли их ждало светлое будущее. Быть может, даже куда более тёмное, чем тех счастливцев, которые лишились разума. Безумцы блуждали во мраке собственного сумасшествия, а те, кто не успел потерять связь с реальностью, вынуждены были часами, днями, годами и десятилетиями видеть одни и те же грубые стены, слышать одни и те же стоны из соседних камер и ощущать постоянный холод - снаружи и внутри себя.

Здесь не было золотящего ветви мягкого солнца. Не было лёгкого шороха ветра в опавшей листве. Не было сентября. Не было осени. Не было времён года и времени вообще. Лишь пустота, мутный туман и никогда не исчезающая безысходность. Таков был Азкабан, единственная в Британии тюрьма для преступивших закон волшебников.


@темы: Мужчины, Игры, которые играют в нас, ГП, Великобритания, XXI

00:17 

Данте Амадори. 28 января 1842. Италия, Венеция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Как звучит расстроенный инструмент? Надсадно, устало, измученно и совсем не так, как ему следует. Нужно подтягивать струны или, пользуясь камертоном, старательно подбирать звучание многочисленных чёрно-белых клавиш, не допуская ни единой ошибки. И тогда инструмент обретёт прежний голос. Вот только с людьми дело обстоит иначе да и, будучи «испорченными», они порождают совсем иное ощущение. Куда более хаотичное и непредсказуемое.

Паренёк был совсем плох. Маркиз даже не был уверен, что бедняга понял, о чём у него спросили, а отсутствующий взгляд и вовсе говорил об обратном. «И как только его занесло сюда?» - пронеслось в мыслях мужчины, так же беззвучно подкрепившего своё раздумье крепким словцом, мало подходящим аристократу. Хуже всего было то, что отсюда далеко добираться до палаццо Амадори, а по мальчику было видно, что он и шагу толком ступить не может. Данте, придерживая паренька за плечи, хмурился, пытаясь придумать наилучший выход. Воспоминание о компании гондольеров, кутящих в двух-трёх поворотах от места встречи с мальчиком, оказалось спасительным, и больше Амадори не раздумывал.

Сняв верхний сюртук, он накинул его пареньку на плечи. Не ахти какое спасение, но хорошая ткань хранила тепло тела маркиза, а потому хоть немного должна была согреть. Наклонившись, Данте подхватил мальчика одной рукой под колени, другой обнял за плечи и, выпрямившись, поднял его на руки. Юноша оказался болезненно лёгким, хотя, пожалуй, даже в лучшие времена вряд ли мог весить намного больше. Прижав свою неожиданную ношу к себе, Данте быстрым шагом, почти не испытывая затруднений от сомнительной тяжести на руках, направился в ту сторону, откуда пришёл. Ещё издалека он услышал говор гондольеров и как никогда ранее обрадовался звуку человеческих голосов.

«Они уже завершили работу на сегодня и решили отдохнуть с бутылочкой чего-то крепкого». «Нет, почтенный господин, они не настроены отказываться от своей идеи, если только»… «О да, конечно, синьор может не беспокоиться, за такие деньги его доставят в три весла со скоростью, которой могут позавидовать экипажи в городах на суше». «Что вы, синьор, о чём речь, никаких вопросов».

Деньги способны решить многое, и через несколько минут к маркизу подбежал мальчишка, сын кого-то из гондольеров. За мелкую монетку он с радостью согласился быстро сбегать по указанному синьором адресу и передать послание почтенному доктору Скарлатти, чтобы тот как можно скорее явился в палаццо Амадори. Обрадованный обещанием получить втрое сверх, если обернётся быстро, сын гондольера тут же растворился в темноте, а маркиз назвал уже свой адрес, попросив доставить его домой как можно быстрее. К приходу Скарлатти, старого доктора, не первый год являвшегося личным врачом Амадори и по совместительству за весьма немалое вознаграждение регулярно навещавшего приют для женщин, владельцем коего был маркиз, Данте надеялся более-менее привести незнакомого юношу в чувство. Или хотя бы согреть и напоить горячим. Предпринимать что-то ещё до осмотра опытного доктора было бы верхом неблагоразумия.

Всё время, пока гондола и впрямь довольно быстро двигалась в лабиринте венецианских каналов, Данте прижимал мальчика к себе, делясь своим теплом – погода стояла промозглая, от воды вдвойне веяло прохладой, к тому же, похоже, беднягу знобило. Амадори даже толком не разглядел свою находку, пока гондола не добралась до его палаццо и маркиз, расплатившись с гондольером, направился в свои владения, по-прежнему бережно прижимая к груди свою ношу.

- Джузеппе, горячий травяной чай, быстро. И приготовьте к приходу доктора Скарлатти тёплую воду и полотенца. И ещё воду для ванной, - едва войдя и увидев своего слугу, распорядился маркиз. Подумав, добавил: - Потом подготовьте гостевую комнату на втором этаже. Но это позднее.

Не задавая лишних вопросов и привычно не обращая внимания ни на что, кроме непосредственно приказов – словно хозяин явился не с неизвестным бесчувственным мальчиком на руках, а под руку с прекрасной девой в облике Мадонны, - слуга отправился выполнять приказ, а маркиз поднялся по лестнице на второй этаж палаццо, где находились его личные покои и несколько гостевых. Последние, конечно, всегда могли принять гостя, однако прежде следовало бы немного подготовить постель, проветрить, поэтому Данте решил, что пока лучше будет отнести мальчика в ту комнату, в благополучном состоянии которой уверен – в свою.

Войдя в спальню, где предусмотрительные слуги успели поставить два подсвечника по бокам от широкой кровати, Данте опустил мальчика на постель и, освободив от своего сюртука, внимательнее вгляделся в его лицо. И только сейчас маркиз смог толком рассмотреть свою находку – молочную кожу сейчас болезненно бледного, но всё же очаровательного лица, вьющиеся волосы, чуть затуманенные глаза в обрамлении густых ресниц. «Красивый…» - как будто мельком подумал Данте, невольно улыбнувшись, хотя тут же посерьёзнел.

- Надо снять с тебя одежду и укутать. Сейчас принесут горячего чаю, - глядя в глаза мальчику, проговорил маркиз, а ухоженные музыкальные пальцы уже пробежали к застёжкам на одежде нежданного подарка судьбы.


@темы: Dante Amadori, XIX, Италия, Мужчины, Фрагменты

23:10 

Маркус Ласс. Теана, в отдалении от Арнхольма. Зима.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
[- В вашей крови я обнаружила организмы Спящих. Это значит, кто-то из ваших предков, возможно в десятом поколении, был Спящим. Другими словами вы не совсем человек.]

Вдох. Выдох. И снова вдох как необходимость для сохранения жизни. Маркус нащупал рукой позади себя покрывало на постели и сел, нимало не заботясь о том, что рядом с ним находится женщина и она-то как раз стоит. Всё это, как и мысли о маркграфе, правилах поведения и всём прочем осталось где-то далеко позади, в том мгновении, которое было до сказанного Шанной. Теперь Ласса хватало только на то, чтобы не забыть, как дышать, и при этом судорожно пытаться разобраться с собственными мыслями и нахлынувшими сбивающей с ног волной чувствами. Деление крови на части, маленькие невидимые организмы, верю и не верю, - всё это в клочья разрывало его представление о мире, но вместе с тем как будто закладывало основу мира нового. Может быть, будь это произнесено в несколько иное время, Маркус тут же задался вопросом о правдивости сказанного, попросил доказательств, усомнился, начал приводить какие-то доводы, втайне надеясь, что всё-таки окажется неправ - и это даст ему толчок к тому, чтобы узнать что-то новое, выискать, вытащить на свет солнца из тёмных глубин, постигнуть, - познать. Познать как последовать по пути смысла собственной жизни.

Но так было бы в другой час. Сейчас же Ласс услышал только последние слова Шанны, которые не повергли бы его в такой шок, не знай он ещё раньше по крайней мере о половине из того, что было произнесено.

- Давным-давно, когда мир ещё помнил миг своего сотворения, и воды рек были чище слезы младенца, и люди не ведали зла и порока, идя светлым путём своей жизни в ещё более светлый будущий день; когда каждый смертный был открыт перед миром, а мир был открыт пред ним, и мог он влиять на мир, подобно тому, как под умелой рукой, знающей, что и как ей следует делать, меняется форма глины; тогда ещё Спящие ходили по одной земле с людьми, и брали их дочерей и сестёр в жёны свои, и от союзов их рождались дети... Спящие не боги... - тихо, словно молитву, пробормотал Маркус, глядя не то в пол, не то куда-то в бесконечность. Голос мужчины был едва слышен, но при этом ничуть не оставлял впечатления неуверенности или сомнения. Скорее наоборот, в нём звучала уверенность и полное сознание сказанного как незыблемой истины, твёрдого знания. Ласс резко вскинул голову и не мигая пристально взглянул в глаза Шанны. Брови его почти сошлись на переносице, лоб прорезала глубокая задумчивая складка, в глазах зажёгся лихорадочный блеск - его, пожалуй, можно было бы назвать фанатичным, если бы не одновременная холодность и осмысленность во взгляде, который жаждал не подтверждения некой вере, но знания.

Почти тотчас же он резко вскочил с постели, словно под ним оказались раскалённые угли, а не вполне мягкое покрывало, и подошёл к окну. Прислонился лбом к холодной стене рядом с ним и долго стоял так, то глядя невидящим взглядом на снежный покров земли, то погружаясь мысленным взором в самую глубину своей души и пытаясь разобраться в том, что же он всё-таки чувствует и что понимает из всего сказанного и произошедшего. Оказалось, что почти ничего, а всё то, что ещё день назад он мог назвать знанием, в чём был уверен, расползлось по швам, растаяло льдиной на солнце и впиталось лужицей в податливую почву. Ласс в сердцах ударил кулаком по стене да так и застыл.

"Не совсем человек" - билось в душе свободолюбивой птицей, вдруг осознавшей, что она в клетке и видит голубизну небес лишь через решётку. И Маркус стоял у окна, взвешивая все "за" и "против", убеждая себя не поддаваться соблазну проследить за необычным семейством или скрыться прочь, пока они заняты своими внутренними делами. Но... дама просила дать ей время. Три часа - совсем не большой срок для того, кто ждал много лет. И ведь дама действительно просила... Лассу было почти не трудно убедить себя, что это и есть главный довод.


@темы: Мужчины, Маркус Ласс, Иные миры, Фрагменты

14:33 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
«Как будто с собакой» - пронеслось в голове Моргана, и он не стал смотреть в зеркало заднего вида, вместо этого заблокировав двери и уделив всё внимание дороге и управлению автомобилем, который постепенно набирал скорость – освоившись, Блэк чувствовал себя абсолютно уверенно и, в отличие от итальянца, собирался превысить скорость ровно настолько, насколько сможет управлять на скользкой дороге. То есть, фактически, почти так же, как и Грацци, когда был за рулём. Впору было усмехнуться.

У его матери была собака. Йоркширский терьер с длинной шерстью, мокрым носом, глазками-пуговицами и противным тявканьем. И с нелепым бантиком на шее – мамуле нравилось носить беднягу на руках, скользить наманикюренными пальчиками по шёрстке и демонстрировать своё чудо природы подругам, знакомым отца, случайным прохожим – кому угодно. Разбалованный пёс лаял, гадил и всячески действовал на нервы всем, кроме самой матери, и отец нередко срывался на псину, прикрикивал, да и сам Морган, уж насколько хорошо относился к животным, не мог сдержаться, чтобы не рыкнуть иногда, но терьеру было на всё и вся начхать: он смолкал только под нежным матушкиным воркованием.

И та однажды решила провести урок по обращению с домашними любимцами, после чего нередко можно было заметить отца, не отрывающегося от бокала с джином и при этом приговаривающего нежно, ласково и мягко, как, наверное, никогда больше ни с кем не говорил – во всяком случае, Морган даже не мог предположить, что этот человек способен порождать голосом подобные интонации – нечто вроде: «Паскудная сволочь, мерзопакостный маленький уродец, паршивая тумбочка для ног, несчастное подобие собаки, пушистый пуфик, безмозглая тварь, я бы с таким удовольствием выбросил тебя из окна или сунул в камин, чтобы только ты, гадёныш, заткнулся и перестал мучить меня своими воплями». Или, не отрываясь от каких-то документов, просто зачитывал их вслух, перечисляя множество цифр и юридических нюансов, но всё тем же тоном. И пёс переставал тявкать, садился возле отца или даже вилял хвостом, тёрся о его ногу. Какая разница, что именно говорил отец? Главное – как он это делал.

Блэк провёл одной рукой по волосам, зачёсывая их назад и заправляя за ухо. Они всё ещё, конечно, были влажными, и в тепле салона продолжили то, что начали после соприкосновения со снегом. Теперь тонкие пряди ещё сильнее завивались, отбрасывая кривые тени на щёки и лоб, пока ладонь Моргана не отправила их на временный покой – до тех пор, пока не дёрнет головой или как-то повернётся, выпуская на свободу.

Твёрдость руля под пальцами возвращала ощущение реальности, как будто не было недавней поездки вдвоём с итальянцем, полупонятного разговора, резкого торможения и пляски с неминуемым исходом. И уж тем более нереальной, пришедшей откуда-то извне виделась игра в снежки, макание в сугроб, звёзды над головой, снег в волосах Луко, холодные руки на спине и ощущение радости – настоящей, кристальной и чистой, как тот снег, давно забытой и почти незнакомой.
Зеркало заднего вида соблазнительно подмигивало в полумраке салона и в воображении Блэка принимало облик замочной скважины, к которой можно наклониться, приникнуть лицом и заглянуть, увидев, что же творится по ту сторону двери или, что куда больше подходило к ситуации, за гранью сумрака, за спиной. Морган ухмыльнулся краем рта – свет и тень рассекли его лицо пополам, отразив в зеркале лёгкое искажение улыбки, дрогнувшую щёку с узором тени от вновь упавшей поверх пряди и взгляд, направленный исключительно вперёд.
До безумия, до одури и невыносимо захотелось домой: развернуться, вдавить педаль газа в пол, забыть и про хозяйку машины, и про итальянца, засевшего в голове с надёжностью корня векового дерева, сменить маршрут и отправиться домой. Вот только ехать было некуда. Оставалось рулить в отель, благо, до него оставалось совсем недалеко.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

17:31 

Огюст де Нуарэ. Июль 1752. Италия, Неаполь

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
16 июля 1752

В новый дом суеверные первой пускают кошку. Кого впустить в новую временную нору?

18 июля 1752

…И дева держала в руках чёрного ворона – на губах грозил появиться привкус забродившего виноградного сока. Но голубь почтовый, вестник и предвестник, согнал из ладоней девы птицу чёрную, - и вот уже рука, обнажив от ткани запястье, готова принять и удержать ястреба. Как бы не оцарапала нежную кожу своими когтями хищная птица.

19 июля 1752

Два представления вместо одного, да только так ли много игры во втором, как то кажется, или игра – лишь способ не хуже плести кружево беседы, делая то ничуть не хуже опытной белошвейки. А батистовые платки начинают подниматься в цене, хотя, впрочем, улыбка – бесценна.

20 июля 1752

Variabilitas, возведение в степень совершенства, métamorphose в один удар сердца, в один вдох и выдох, в одно мгновение, расточительно потраченное на то, чтобы опустить и вновь поднять ресницы.

Кажется, это принято называть степенью доверия, но можно ли выделить степени в том, что целостно, едино и неделимо, и либо существует, либо остаётся чем-то сродни вымыслу? Да или нет, и ничего иного.
Oui, il est sûr.

Старая Мадам Жозефа улыбнулась из-за плеча печальной улыбкой и покачала головой. И всё же в глазах её было тепло.


@темы: Мужчины, Италия, Дневники, XVIII, Auguste de Noiret

23:28 

Рианн Линн. Июнь 304 года от начала колонизации. Мейган.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Вашему разуму необходимо будет привыкнуть к новому телу. Просто ходить, садиться, подносить к губам бокал с... - короткая усмешка. - мессианским виски, контролировать мимику. Советую сперва немного потренироваться, прежде чем появляться на людях. И, разумеется, вам придётся обратиться ко мне, если возникнет желание всё вернуть назад.
Стоя чуть позади двух кресел, где расположились спящий Редгар и не спящий Мартин, Рианн приглашающим жестом указала Гилссенну на кресло напротив, дождалась, пока он тоже усядется, после чего произнесла не терпящим возражений тоном:
- Прошу вас теперь не мешать мне. Я начну.

Ни единый звук не нарушал повисшей в комнате тишины – ни шорох крыльев огненных бабочек над тонкими цветками свечей, ни дрожащий шёпот тяжёлых гардин, побеспокоенных случайным дуновением невесть откуда взявшегося сквозняка, ни скрипящий храп дремлющих кожаных кресел; даже извечно голодная замочная скважина забилась поглубже в основание двери, зачарованная тем, что начинало происходить в комнате. И лишь дыхание трёх мужчин и стук их сердец странно громко отпечатывались в беззвучном пространстве. Линн, казалось, и вовсе не дышала, лишь улыбнулась на короткую секунду чему-то своему.
Пламя свечей неожиданно дрогнуло, хотя ветер так и не умудрился прокрасться в комнату. Ирреанка почти бесшумно сделала два шага вперёд, обернулась и замерла между креслами, устремив взгляд тёмных, как сама ночь, глаз то ли в никуда, то ли в глаза каждого из сидящих мужчин одновременно, хоть по всем законам анатомии и здравого смысла это и было невозможно. Сенсор глубоко вздохнула, на миг опустив густые ресницы, отбросившие на светлую кожу щёк длинные тени, чуть приподняла ладони и…
Началось.

К спящему Редгару неожиданно вернулось некое подобие сознания; он видел и ощущал всё происходящее, хотя не мог ни пошевелиться, ни что-нибудь сказать. Сперва никто из мужчин не замечал никаких изменений: они оба всё так же сидели в креслах, дышали, глядели туда, куда сами хотели, обдумывали какие-то свои мысли. Потом их словно выбросило в другую реальность (ирреальность?) – и всё перевернулось с ног на голову, а перед глазами мир подёрнулся туманной дымкой, заслонив от взгляда стройную женскую фигуру с вытянутыми ко лбам мужчин изящными руками.
Сперва пришло ощущение отсутствия собственного тела – если бы кто-то из людей попытался хотя бы облизнуть губы, на них тотчас обрушилось бы осознание полнейшей невозможности это сделать. На смену ему появилась дрожь, идущая как будто изнутри, скользящая от позвоночника по рёбрам, по жилам, по венам, - странно, должно быть, чувствовать своё тело, но быть не в состоянии им управлять.

А потом пришла боль.
Она зародилась где-то глубоко-глубоко, прокралась по всему телу, будоража каждую его клеточку. Сперва она была вполне терпимой, как от большой, но неглубокой царапины, каких каждый в детстве получил на свои конечности не один десяток. Потом усилилась, впиваясь в затылок тонкой стальной иглой и едва ли не пронзая насквозь. Спустя секунду стала ноющей, словно всё тело, презрев законы мироздания, обратилось одним огромным зубом, внутри которого всё почернело, сгнило и теперь взрывалось мучительными позывами.
Когда боль стала почти невыносимой, перед глазами мужчин немного прояснилось, и они увидели, неожиданно чётко и ясно несмотря на полумрак комнаты, бледное лицо ирреанки с широко распахнутыми глазами и трепещущими губами, как раз сейчас произносящими: «Вы, люди, чересчур хрупки. Такая боль вам не по силам… - губы саанин на миг дрогнули в ироничной усмешке. – Что ж, я её у вас заберу...». Тонкие брови скривились, но ничего иного мужчины уже не увидели – всё вокруг вновь подёрнулось дымкой.
Боли уже не было, но всё равно оба они чувствовали – отстранённо, словно наблюдая со стороны, - как тысячи раскалённых щипцов отрывают от плоти по небольшому кусочку, как каждая косточка дробится под ударами огромных молотов, рассыпается в пыль и уносится куда-то далеко, как из вен фонтанами хлещет кровь, а все телесные жидкости выплёскиваются из щелей в никуда, как кожа лопается, словно её неумело пытались натянуть на не подходящий по размеру барабан, а сердце, до сих пор продолжающее судорожно биться в разорванной груди, натужно трепыхалось, не находя себе применения – а что ещё ему оставалось делать, если нечего было гнать по венам, нечего было приводить в движение, да и негде было биться, потому что от двух тел не осталось ничего. Только яркий свет, бьющий отовсюду, слепящий несуществующие глаза, не позволяющий ничего видеть, даже эту туманную дымку. Только свет – и больше ничего.

…Короткий миг – два сосуда с непонятной жидкостью внутри – две бутылки с алкогольным напитком – две бутылки виски, мессианского виски двадцатипятилетней выдержки – две бутылки, из которых медленно-медленно вытекают тусклые жидкости, закручиваются в спирали друг вокруг друга, почему-то не смешиваясь, расплываются и погружаются обратно в бутылки, но каждая не в ту, из которой вытекла, а в другую…

Свет, такой яркий, что, должно быть, пробился из-под двери даже в соседнюю комнату, ударил по глазам, в нём мелькнула тонкая женская фигура с запрокинутой головой и дрожащими плечами, послышался шумный выдох, а потом свет впился в мозг с невероятной силой – и наступила спасительная темнота…

Рианн Линн оставалось лишь отойти от двух поникших в креслах фигур, привести в порядок чуть растрепавшиеся волосы, устало сообщить господину Гилссенну, что операция прошла успешно, а люди придут в себя минут через пять; и узнать имя лежащей в тёмной части комнаты девицы, заручившись поддержкой небрежного "а кстати", дабы господин заказчик не подумал чего-нибудь лишнего.


@темы: Женщины, Иные миры, Фрагменты

22:54 

Камиль ибн Рияд. Апрель 17**. Европа.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В одну из вёсен моих странствий мне довелось побывать в небольшом европейском городке в пору его наиярчайшего расцвета. Городок в устье неизвестной мне реки располагался невдалеке от торгового тракта, ведущего к столице, а потому он постоянно приобретал всё больше лучших черт своего времени, постепенно богатея, хорошея и развиваясь. С каждым годом в этот городок, устроившийся под тёплым солнцем, которое согревало плодородные земли, приезжало всё больше переселенцев, кои оседали в округе, отчего городок постоянно расширялся, пока однажды не превратился в один из крупнейших в той области страны. Однако же мне повезло посетить город в тот чудесный период, когда по широкому тракту нередко проезжали самые разные, порой весьма странные путники, но ещё до того, как дома подступили к самой дороге, а вся округа укрылась под пыльным саваном.

Конец апреля в тех местах всегда оказывался необычайно тёплым, плавно перетекая в ещё более радующий хорошей погодой май, а там уже и до лета было недалеко. Каждый день одаривался солнцем с рассвета до самого заката, и лишь изредка на небо набегали полупрозрачные облачка. В один из таких весенних дней я вместе со своим слугой остановился в придорожной таверне городка, и сразу же был осведомлён о последних новостях, коих в таком небольшом местечке всегда было не слишком-то много. Впрочем, на этот раз трактирщику было о чём мне порассказать. На западной окраине ещё вчера вечером остановился бродячий цирк. Уже к закату на том месте вырос сапфирово-синий шатёр с вышитыми на нём серебряными нитями большими звёздами, невдалеке в повозках заночевала труппа, и до рассвета над тихо спящим городом разносились птичьи крики, звериный рык и великое множество других странных звуков, столь характерных для цирка. Сегодня же в цирке прошло первое представление, вечером собирались устроить второе, потому как желающих посетить редкую в этих местах забаву оказалось так много, что за один раз все любители развлечений просто не уместились под сводами довольно-таки небольшого шатра. Особенным успехом пользовался один аттракцион, который, в отличие от остальных представлений, можно было посетить в любое время. Заинтересованный, я отправился вместе со слугой на западную окраину, едва успев умыться с дороги, переодеться и отдать дань вполне сносному для провинциальной таверны обеду.

Шатёр было видно издалека, но ещё раньше до моего слуха донеслись звуки цирка – живые, совершенно особенные и ни на что другое не похожие, как, впрочем, и чуть позднее появившиеся запахи животных, их еды и, прошу простить за подробности, отходов их жизнедеятельности. Мне пришлось поднести к лицу надушенный платок, и даже мой слуга, куда более привыкший к дворовым запахам, нежели я сам, первое время брезгливо морщился, пока наконец не привык. Полог шатра был опущен, возле него почти что не было людей – видимо, представление уже давно закончилось, а следующее планировалось начать ещё не скоро. Зато довольно большая толпа всех слоёв населения – от какой-никакой относительной знати до последнего чернорабочего – окружала стоящего возле некого двухметрового сооружения немолодого господина. Этот человек заметно выделялся из всей толпы и осанкой, и выражением лица, но особенно взглядом, какие вырабатываются с течением времени только у тех людей, которые многое повидали на своём веку, многое узнали и поняли, но далеко не всегда желают делиться познанным с другими. Взгляд этот показался мне понятным в первую очередь потому, что и сам я порой смотрю на мир и людей точно таким же. Но речь сейчас не обо мне и даже не о замечательном образце рода человеческого, хоть он и достоин упоминания в этой правдивой истории. Куда более важным я нахожу рассказать о сооружении, несколько возвышавшемся над людьми и стоящем сперва боком ко мне, отчего я не сразу понял, что оно собой представляет. Джабир, мой слуга, быстро очистил мне дорогу среди сгрудившихся вокруг необычного аттракциона местных жителей, и я смог подойти к непонятному сооружению поближе.

Это было зеркало. Высокое и широкое зеркало, в котором чётко заметны были часть толпы, небо, синяя ткань шатра и носок левого походного сапога господина с пристальным взглядом. Сам я в зеркале не отражался, потому как всё ещё стоял немного сбоку и не мог видеть себя, зато почти перед глазами заметил пришпиленный толстой иглой к раме зеркала желтоватый листок, коему полагалось быть афишей. Надпись гласила на двух языках, греческом и местном: «Впервые в этих землях! Зеркало Истины, отражающее не то, как вы выглядите, а то, какими являетесь на самом деле! Если не боитесь взглянуть на свою глубинную сущность, просто подойдите! Аттракцион совершенно бесплатный! Более того, любому, кто отразится в зеркале именно таким, каким его видят все окружающие, цирк обязуется выплатить сумму золотом, равную весу этого человека! Спешите!». Надо сказать, такого количества восклицательных знаков в одном абзаце мне ещё никогда не доводилось лицезреть. Почему-то подумалось, что текст составлял вовсе не стоящий рядом господин, а кто-то иной. Тем временем от толпы отделился невысокий худенький подросток в потрёпанной одежонке, босой, с торчащими в разные стороны немытыми волосами и слоем грязи под ногтями. Чуть помедлив, мальчишка почесал в затылке, махнул рукой и сделал несколько шагов, оказавшись прямо перед зеркалом. С ленивым интересом я проследил за его удивлённым взглядом, тут же появившимся на чумазом лице, и увидел отражение: сгорбленный старик устало сжимал сморщенные пальцы в замок и смотрел из-за стекла на ошарашенного паренька глубоко запавшими поблекшими глазами. Мальчишка судорожно сглотнул и бочком-бочком выскользнул из-под взора своих истинных глаз. Я встретился взглядом с сообразительным Джабиром, кивнул, указав жестом в спину быстро уходящего подростка, и тут же отвернулся. С полуслова и полувзгляда понимавший меня слуга тут же направился вслед за пареньком, догнав которого, должен был вручить несколько серебряников. Мешка золота они, конечно, не заменят, но этот мальчик, пожалуй, не видел ничего крупнее медяка, а потому такая сумма вполне позволила бы ему продержаться какое-то время, а если повезёт и хватит сообразительности, то и наняться к какому-нибудь проезжему купцу служкой, предварительно приведя себя в порядок, вымывшись и купив более-менее сносную одежду.

А к зеркалу тем временем приблизился ещё один любитель лёгкой наживы – мужчина средних лет, являющийся, должно быть, либо владельцем приносящих богатые урожаи плантаций, либо преуспевающим дельцом; говоря проще, кем-то из местного «высшего слоя». Мужчина был таким же провинциальным, как и всё здесь, даже воздух, но явно пытался всем своим видом показать, что он отличается от своих сограждан, а потому во всём был чрезмерен: слишком большим количеством перстней на слишком толстых пальцах, слишком заметным животом, с трудом спрятанным под слишком привлекающими взгляд одеждами, слишком презрительным взглядом слишком поросячьих глаз… Но всё это чрезмерное исчезало без следа, стоило только перевести взгляд с толстого мужчины на его же отражение в зеркале: упитанный мальчонка лет пяти, розовый, взъерошенный, с ручонками столь пухлыми, что они казались в локтях и запястьях перевязанными нитками, с надутыми губами, стоял по ту сторону стекла, ковыряясь толстым пальцем в носу, капризно щуря мелкие глазёнки и порываясь то нагло потыкать в кого-то испачканным пальцем, то зареветь без всякой причины. Секунды на три над толпой зевак воцарилась абсолютная тишина, которая по истечении этого времени взорвалась хохотом, улюлюканьем и издёвками над толстым господином, коий тут же, покраснев от смеси ярости и невольного стыда, если сие чувство хоть в некой мере было ему знакомо, поспешил прочь, неумело пытаясь двигаться быстро, а оттого став ещё более смешным.

За следующие минуты к зеркалу рискнули подойти ещё несколько любопытных и желающих получить главный приз, однако никто не смог отразиться в зеркале неизменным, оно всегда показывало в той или иной мере другого человека. Всё это время владелец аттракциона едва заметно улыбался в усы, подкручивая один из них пальцами правой руки, а левой легко опираясь на тяжёлую раму зеркала. На его лице не отражалось ни единой эмоции, кроме абсолютного неудивления увиденным – так, словно он заранее мог предугадать, каким именно покажется в зеркале новый подошедший к нему любитель лёгких способов разбогатеть. Впрочем, мне эта способность господина предугадывать отражения отнюдь не показалась чем-то из ряда вон выходящим. Должно быть, он сумел прочесть это в моих глазах, когда, очередной раз скользя взглядом по толпе, надолго остановился на мне. Из-под густых седеющих усов проницательного владельца аттракциона мгновенно исчезло подобие и без того едва заметной улыбки, он с минуту просто смотрел на меня, не обращая внимания на толпу, а потом снова заскользил взглядом по зевакам, перед этим еле видно мне кивнув – всего лишь лёгкий наклон головы, на который вряд ли обратил внимание кто-либо, кроме меня и, возможно, Джабира.

Развернувшись, я покинул толпу, не оглядываясь, и уже спустя четверть часа приблизился к той самой таверне, где остановился на ночлег. Отставший слуга догнал меня в начале нужной улицы, несколько мгновений молча изучал выражение моего лица, после чего всё-таки заговорил:
- Господин мой, тебя не заинтересовало Зеркало Истины? – услышав же в ответ, что оно привлекло моё внимание, Джабир непонимающе пожал плечами. – Тогда почему ты не захотел взглянуть на своё отражение? Ведь именно мой господин мог бы отразиться в нём таким, каков есть.
- Ты ошибаешься, - усмехнулся я, неторопливо продолжая подниматься по улице. – Отражение было бы совсем не похоже на того меня, какого ты видишь. Я знаю, каким бы оно было. Именно поэтому и не захотел приближаться к Зеркалу. Боюсь, далеко не все зеваки правильно поняли бы и объяснили некоторые детали облика моего отражения.
- Но мой господин всегда утверждал, что стремится видеть и говорить только истину, даже если она может не устраивать людей! Неужели это было ложью? – Джабир нарисовал бровями кривую линию, вопросительно их изогнув.
- Нет.
Слуга непонимающе моргнул, ещё пристальнее вглядываясь в моё лицо. Я остановился, посмотрев в его вопрошающие глаза, и с улыбкой произнёс:
- Все мы на самом деле далеко не такие, какими нас видят даже самые близкие друзья. Надо принимать это явление, как мы принимаем, что солнце садится на Западе, зимой в некоторых странах с неба падает снег, а люди однажды умирают. Быть внутри себя не совсем таким, каким кажешься окружающим, и порою носить на лице какую-то маску, - ещё не значит лгать себе или другим. Ложью было бы отрицать, что ты никогда ничего не скрываешь. Ложью было бы утверждать, что ты всегда таков, каким тебя видят. Ложью было бы самому верить, что не таишь внутри себя нечто, что по каким-то причинам не желаешь показать. Важно, понимая, что в глубине ты отличаешься от своего видимого образа, не лгать себе, отказываясь от этого знания, и уметь принимать себя таким, каков ты есть. Ибо нет лжи худшей, чем ложь самому себе, в которую ты сам веришь.
Джабир долго молчал, не отводя взгляда и словно пытаясь сквозь мои тёмные глаза увидеть то самое, что было сокрыто от него все те несколько лет, которые он провёл рядом со мной, путешествуя из одной части света в другую. Я не торопил его, всё так же стоя невдалеке от таверны, но пока не делая шагов, чтобы приблизиться к ней или, наоборот, уйти прочь. Прошло ещё несколько минут, прежде чем слуга, словно решив для себя что-то важное, встрепенулся и спросил негромко:
- Мой господин сказал, что знает, каким было бы его отражение в Зеркале Истины?
- Да, - просто кивнул я, уже зная, какой следующий вопрос задаст Джабир.
- И каким же?

Я глубоко вдохнул, чуть прикрыв глаза, и коснулся кончиками пальцев висков Джабира, мысленно возвращаясь к нескольким картинам из моей прошлой жизни, протекавшей ещё до того, как я встретил своего будущего слугу на арабском чёрном рынке и выкупил у хозяина за несколько жалких монет. Он не удивился моему жесту, когда я только потянулся к его вискам: слуга давно знал, что я отличаюсь от других людей. Я сам сказал ему об этом, прежде чем согласился принять на службу, - ещё там, на его родине, освободив от рабского ошейника и выслушав просьбу взять с собой. Я не стремился показать ему всё – да это было бы невозможно, - но некоторые события, коим сам я по тем или иным причинам придавал большое значение, утаивать не стал. Джабир не поднимал веки ещё спустя несколько секунд после того, как я закончил пролистывать перед его мысленным взором страницы книг собственной жизни. Глядя на слугу, я с интересом ждал, какова будет его реакция, услышит ли он мои слова о лжи самому себе, предпочтёт ли увидеть правду или отступит, не принимая ни настоящего меня, ни себя, который в глубине души давно понимал, что истина, а что вымысел.
Слуга моргнул, ещё одно мгновение глядел на меня затуманенным взором, после чего, словно встрепенувшись, отправился вслед за мной в таверну. Уже когда я приблизился к входной двери, он негромко окликнул меня. Я остановился, не оглядываясь на Джабира.
- Господин, каким было бы твоё отражение в Зеркале Истины? – в спину мне спросил слуга, и в этот момент я понял, что он уже сделал свой выбор, остановившись на самом простом.
- Мои руки были бы в крови, - просто ответил я и скрылся за дверью, зная, что Джабир не последует за мной, предпочтя остаться в счастливом лже-неведении. Я тоже давно сделал свой выбор, ещё задолго до того, как мой бывший слуга появился на свет. Завтра мне предстояло отправиться в путь уже одному.
…Нет лжи худшей, чем ложь самому себе, в которую ты сам веришь.


@темы: XVIII, Маски, Мужчины, Фрагменты

19:23 

Signora Oscuro. 21 июля 1752. Побережье Неаполя, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
На побережье в это время было совершенно пустынно и тихо, только море, потемневшее после не так давно утихшей грозы, с тихим шелестом несло волны к берегу, чтобы, скользнув по глади влажного песка, вернуть их обратно в свои объятия, а уже через мгновение повторить этот бесконечный танец. Южные ночи являются на смену дню совершенно неожиданно, но когда приходит время им отступать, борются с ранним светом изо всех сил, до последнего мгновения не желая делать шаг назад и отдавать мир во власть утра. И прежде чем над горизонтом и бесконечным морским простором поднимется край алеющего солнца, ночь успеет смениться предутренними сумерками, которые медленно посветлеют, прежде чем, скрепя сердце, наконец-то отступить.
Солнце только показалось над синевой моря, окрасив светлеющее небо в богатую палитру самых разных красок, пустив по волнам блики и чётко очертив фигуру замершей на берегу женщины. Она стояла лицом к морю, чуть приподняв лицо навстречу просыпающимся солнечным лучам, пока ещё несмелым и осторожным, бережно касающимся светлой кожи ничем не скрытого лица, плеч, складок платья, которое теперь, при свете, не казалось уже таким тёмным, как несколько часов назад в кабинете, - цвета богатого бургундского вина с шитьём золотой нитью, чуть более открытого, чем было принято нынче в высшем свете. Signora Oscuro отвела не спрятанные под тканью перчаток белокожие руки за спину и придерживала ими тёмную ткань – вуаль, минутой ранее сорванную с головы и теперь ненужным лоскутом волнующуюся под порывами ветра, ещё не успевшего успокоиться после грозы. По длинным волосам женщины, едва ли удерживаемым простой лентой и так и норовящим улететь куда-то вместе с ветром, скользили солнечные лучи, окрашивая их в золотисто-янтарный цвет.
Она стояла так, неподвижно, глядя куда-то в море и на солнце, и только ветер играл с тканью платья, волосами и тонкотканым китайским шарфом, повязанным на шее женщины.

Звук шагов сперва сливался с шелестом морских волн, но по мере приближения обрёл собственное звучание, и когда мужчина замер за её спиной, Signora Oscuro уже знала, что он там. Несколько секунд она всё ещё стояла, подставляя лицо прохладным поцелуям ветра и мелким солёным брызгам, чуть сжав в дрогнувших пальцах тёмный лоскут вуали, потом сделала глубокий вдох и медленно, как будто погружённая на океанское дно, повернулась. Ветер участливо отвёл с чуть бледного лица и выразительных губ, нижняя из которых была слегка закушена, несколько каштаново-рыжих прядей, отбросив их в сторону, скользнул в складках китайского шарфика и продолжил свои игрища.
Пока она стояла здесь в ожидании, сеньора успела перебрать в уме несколько самых разных картин этой встречи, но сейчас, впервые за много лет представ перед кем-то не просто безликой синьорой Оскуро, но женщиной, она не могла не испытывать неловкость, и все придуманные ранее и перебранные в уме картины, фразы и жесты поблекли и показались глупыми и неуместными. Поэтому женщина просто подняла на маркиза внимательный взгляд серо-зелёных глаз, в которых, впервые так отчётливо видимых, в это мгновение отражалось немыслимое число самых разных чувств – нерешительность, неловкость, смущение, ожидание. Боязнь. И сверкнувшая в самой глубине непонятная надежда. «О небеса, пусть только не молчит… Только не молчит...»


@темы: XVIII, Женщины, Италия, Фрагменты

18:24 

Огюст де Нуарэ. 5 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Когда-то я привёз из Африки невиданный в Старом Свете цветок, который жители той местности, откуда он был родом, называли «звездой отчаяния». Я помню три из едва ли не десятка легенд, объясняющих природу этого имени, но сейчас думаю не о них. Мне говорили, что цветок не приживётся под куда менее тёплым солнцем Франции. Прижился. И расцвёл. Пусть не в тот же год, а на следующий, но выдюжил, привык к прохладе и даже не погиб зимою. Научился жить в изменившихся условиях.
Так и люди: однажды вынужденные принять условия игры, они приспосабливаются, порой изменяясь до неузнаваемости, привыкают быть не такими, каковыми произвела их на свет мать Природа, надевают на лица маски, куда более соответствующие окружающим условиям, нежели истинные лица. Или – под влиянием тех или иных событий.
Когда же на кожу нанесён грим, нельзя менять выражение лица: грим потрескается, осыплется – и конец умело подобранной маске. Прости, Порция, друг мой, я слишком привык к маске по имени «сама невозмутимость». Слишком давно я её ношу. Я ведь само совершенство, помнишь?..


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

18:23 

Д'хор и Алтея Ильмариен. Вернассад. 978 год Исхода.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ему показалось, что в её глазах блеснула задорная усмешка, но это всего лишь заходящее солнце сыграло шутку: лишённые зрачков чёрные глазницы Той-кто-говорит-с-ветром ничуть не изменились. Она отступила на шаг и слегка откинула голову назад, как если бы хотела пристально вглядеться в его лицо. Сколько бы не прошло времени, но этот невидящий взгляд по-прежнему вызывал у Д’Хора холодок вдоль позвоночника. Впрочем, это вполне мог быть всего лишь ветер.
- Это всё? – голос девушки привычно вплёлся в вязь ветряного шёпота; она всё же улыбнулась, как обычно, одними губами, и крутанула в руке тонкий меч, словно отлитый из самого воздуха. – Ты обещал, что не станешь сдерживать силу.
Д’Хор неопределённо повёл плечами, зная, что, даже не видя его, она с лёгкостью заметит этот жест, и сбросил с плеча плащ. Серая ткань укрыла отцветающий вереск, бывший почти единственным свидетелем их встречи, и чуть всколыхнулась, когда её складок коснулся порыв ветра.
- Это не так просто, - ответил он, наконец, стараясь, чтобы голос его не слишком явно свидетельствовал о том, что Д’Хор опасается переусердствовать и причинить ей вред.
- Как же в таком случае ты собираешься учить меня? Или предпочтёшь, чтобы я покинула Семью и ушла в большой мир, опираясь на кривую палку и не в силах защитить себя? – Та-кто-говорит-с-ветром скривила губы в теперь уже не озорной, но недовольной усмешке и вздёрнула подбородок; почти детский жест этот лучше иных слов демонстрировал всю серьёзность её намерений.
Д’Хор не проронил больше ни слова, вместо этого скользнув бесшумной тенью к эльфийке, вскидывая руку с мечом. Почти бесшумно. Ветер всё равно услышал, прочёл, предугадал, ощутил, почувствовал каждый его жест, всякое намерение - принёс ей, нашептал на ухо в считанные мгновения, ровно за один выдох до того, как Д’Хор нанёс удар. Тонкий сверкающий клинок, словно отлитый из самого воздуха, парировал атаку, отводя её в сторону, а Та-кто-говорит-с-ветром уже была готова атаковать сама. И они начали бой, больше похожий на танец, под музыку ветра, тут же пришедшего со всех сторон земли, поднявшего в воздух мелкие песчинки и сухие травы, окружившего два силуэта полупрозрачной пеленой, сквозь которую едва проступал свет ускользающего к закату солнца.
…Когда ветер затих, и Та-кто-говорит-с-ветром устало, но довольно переводила дыхание, Д’Хор опустил меч в ножны, сделал два шага вперёд, и, наклонил голову, чтобы соприкоснуться с девушкой лбами.
- Я научил тебя всему, что знал сам, сестра моя, - смотреть в тёмные глазницы было, как всегда, странно, но отчего-то сейчас Д’Хор не ощутил привычной неуютности от этого невидящего взгляда. – И больше не стану удерживать тебя от желания покинуть Семью. Иди с миром, Та-кто-говорит-с-ветром, и да хранят тебя духи предков.
Она улыбнулась по-настоящему искренне, услышав эти слова, и какое-то время стояла, не двигаясь, словно желая продлить долгожданный момент.
- Хотя мне всё равно не нравится эта идея, - отстранившись от девушки, с лёгким недовольством добавил Д’Хор, пнув носком сапога какой-то мелкий камешек. – Не хочу никуда отпускать тебя одну.
- Я не одна, - девушка шире улыбнулась ему и отступила на полшага назад. – Ты ведь знаешь, я никогда не бываю одна.
Ветер скользнул с востока и сбросил с её волос капюшон, распушив волосы. Та-кто-говорит-с-ветром весело рассмеялась, взглянув незрячими глазами в небо, как будто могла увидеть невидимое, и чуть отвела правую руку в сторону. Клинок, словно отлитый из самого воздуха, прощально сверкнул в лучах заходящего солнца и медленно растаял на ветру.


@темы: Иные миры, Маски, Фрагменты

12:58 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
На улыбку ответила улыбка – Морган сам не смеялся, но отразил движением губ настроение и смех Луко, утопил в своих глазах и там, в глубине, нашёл несколько других, более глубоких и тонких оттенков. Какая-то бесшабашность и лихость ударили ветром в спину, когда Блэк сделал движение рукой, как будто слегка приподнимая не существующую шляпу и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, направился к указанному столбу. Дуэлянты считают шаги, но в том нет нужды, когда в руках у них не револьверы, а комья снега, и самое страшное, что может грозить в итоге – вовсе не кровавая рана, а лишь холод за шиворотом или необходимость отплёвываться от удачно брошенного – в десяточку! – снежка. Перспектива столкнуться с машиной, если выйти на дорогу, пугала мало: в это время мимо проезжало не так уж много машин и, как итальянец сам вполне верно заметил, учитывая то, что шоссе скользкое, они вряд ли позволяли себе отвлекаться от процесса вождения, а потому шанс быть задавленным сводился к минимум. И всё же был, особенно в запале предстоящей «схватки», а Блэку почему-то уже сейчас казалось, что милым и ленивым перекидыванием дюжины белых кругляшей друг в друга дело не ограничится. Руки чесались, и кусающий их морозец вовсе не был тому причиной на сей раз.

Морган мысленно усмехнулся, ухватив за хвост случайно проскользнувшую мимо мысль: нелепо, и странно, и глупо, и в то же время смешно, что вот такое дурацкое и вместе с тем по-доброму смешное занятие не случалось с ним раньше – тогда, когда этому было самое время. Когда нужно было уезжать на рождественские каникулы к не существующей бабушке, живущей в одном из северных штатов, и носиться на подстеленном под пятую точку куске какого-нибудь стройматериала с горки, ведущей к супермаркету, вместо того, чтобы листать умные книжки и тайком от отца калякать что-то в тщательно хранимом блокноте. Или когда нужно было, напившись пивка с приятелями, устроить баталию за последнюю оставшуюся баночку, вместо того, чтобы изучать строевую подготовку и слушать лекции о светлом будущем великой нации, к которой посчастливилось принадлежать таким же богатеньким олухам, как ты сам – и тайком рисовать на обратной стороне последнего листа тетради портреты нелюбимых учителей и однокашников, и снег за окном, и занесённые машины, и что-то абстрактное, далёкое, светлое и хорошее, у чего нет лица, но чего так хочется достигнуть. Или даже позднее, когда нужно было макать визжащих девиц в сугроб, а потом бережно отряхивать снег с плеч, любуясь снежинками на ресницах, сдувая белую пыльцу с чёлки и старательно делая вид, что ничуть не желаешь помочь ей высушить и всё, что прячется под курткой; а не шляться по холодным незнакомым улицам чужого города, с непривычки чуть ли не задыхаясь от густого тумана и почти физически ощущая, как всё тело наливается влажностью, которой здесь больше, чем денег на счёте давно забытого папеньки. Тогда это было бы ожидаемо, правильно, предсказуемо и весело, а сейчас – что? Морган мотнул головой, стряхивая налипший на волосы снег, и заправил пряди по обе стороны за уши, чтобы не мешались. Надолго это вряд ли могло помочь, но хоть на первые два-три броска – вполне.

Раз-два-три, шаги к фонарному столбу словно вели к чему-то, что Блэк не мог бы никак назвать, предпочитая ограничиться неопределённостью, но всё же как-то выделить. «Нечто» - это уже не «ничто», но «что-то», пусть даже не обретшее чётких очертаний и конкретики, но хотя бы выделившее себя из плеяды разрозненных «ничто». Три-два-раз – а вот и столб, за него можно было даже ухватиться, накрыть ладонью холодный металл, используя в качестве опоры, чтобы резко развернуться и, прицельно со всей силы метнуть снежок в стоящего на противоположном конце шоссе итальянца.
- Пли! – вслед летящему комку, на мгновение разрезавшему тёмный фон неба белой вспышкой.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

La mascarade

главная