• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: великобритания (список заголовков)
01:47 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Бристоль, Англия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Чёрное, белое и красное.
- Ты когда-нибудь плакал? – губы Мейды накрашены алым. Помада такая яркая и сочная, что с некоторого расстояния может показаться, будто рот женщины вымазан кровью, а сама она – героиня вампирской истории, femme fatal, дитя порока и страсти, невесть зачем решившая снизойти до жалких смертных и нашедшая временное пристанище в обыкновенной гостинице.
Морган не ответил. Ладонь скользнула по волосам женщины, замерев на мгновение у уха, чтобы освободить чёрную прядь. Он отстранился на секунду, любуясь контрастом чёрного, белого и красного: молочно-белая кожа, подобная алебастру, чёрнее воронова крыла волосы и ресницы, и алые губы, как сама живительная влага, бурлящая в жилах.
Рука мужчина скользнула ниже, мягко коснувшись щеки Мейды, как будто случайно задев мочку уха и опустившись по шее к плечу. Шёлк блузы послушно поддался движению умелых пальцев - Морган потянул ткань вниз, полуобнажив грудь женщины, чьё дыхание помимо воли чуть участилось, когда Блэк, поправляя складку, слегка наклонился, обдав кожу шеи теплом своего дыхания.
- Плакал. Один раз, - глядя прямо в глаза Мейды, тихо проговорил мужчина и склонил голову набок, словно изучая. – Когда появился на свет. Должно быть, заранее знал, какое здесь паршивое местечко.
- Очень смешно, - она хмыкнула, недовольно ткнув ему в грудь кулачком, но, не найдя сопротивления или какой-то реакции, вынуждена была опустить руку на колени.
Морган тут же недовольно нахмурился, взял её ладонь в свою, сцепив пальцы, и поднял повыше, свободной рукой проведя кончиками пальцев от её запястья к плечу, словно изучая фактуру ткани и пробуя на ощупь. По коже Мейды пробежали мурашки, она передёрнула плечами. Блуза, поддавшись движению, упала вниз, полностью обнажив красивой формы грудь, сейчас вздымавшуюся чуть чаще, чем если бы Мейда была спокойна. Но на сей раз она старалась не смотреть на Блэка, который тут же начал что-то колдовать с шелком, то касаясь её кожи обжигающими ладонями, то скользя теплом выдоха, до случайно задевая…
- Ты здесь надолго? – через минуту всё же спросила Мейда, чувствуя необходимость нарушить молчание.
Морган отошёл на шаг и посмотрел на неё как-то иначе. Мейда на мгновение забыла как нужно дышать – такими глазами на неё ещё не смотрел ни один мужчина, а ведь многие, очень многие из них готовы были на сущие безумства только ради возможности провести с ней вечер, не говоря уж о ночи. И вот теперь видеть этот взгляд, алчущий, страстный, каким, должно быть, умиравший в пустыне странник смотрит на источник артезианской воды, - видеть его и ощущать, как по коже маршируют толпы мурашек, а где-то внутри всё сильнее разгорается тепло…
- С утра уезжаю, - Морган улыбнулся ей и, отвернувшись, отступил к креслу, которое четвертью часа ранее придвинул от стены к кровати. Блэк уселся, чуть поёрзал, но руки тут же занялись привычным делом, не было нужды даже смотреть – всё внимание он устремил на Мейду и только на неё. – С последней работой не повезло, Дезмонд подвёл. Хозяин оказался дома, только изъятием товара ограничиться не удалось. Так что я на время пропаду. Может, даже надолго. Но ты сама знаешь, как это у меня бывает.
- Тогда мы должны провести время по-другому, - Мейда облизнула пересохшие, несмотря на помаду, губы и глубоко вздохнула, скользнув глазами по фигуре сидящего напротив мужчины. Лёгкая рубашка была расстёгнута сверху, рукава закатаны до локтей – невозможно было отвести взгляд от сильных рук Моргана, способных как прервать жизнь, так и помочь достигнуть наслаждения. – Морган, слышишь? У нас мало времени. Я хочу…
- Заткнись, Мейда, - как выстрел в тишине ночи, такая же неожиданная вспышка гнева в тёмных глазах. Морган тут же успокоился – он старался не позволять себе срываться на женщин, но в такие моменты это давалось чертовски сложно. – Заткнись и не двигайся. Я тебя рисую.
Чёрный уголь на белой бумаге. Маленькая капля крови, выступившая на закушенной губе – совсем незаметно на фоне алой помады.
Чёрное, белое и красное.


@темы: Morgan Black, XXI, Великобритания, Мужчины, Фрагменты

20:44 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
К себе в номер Морган вернулся в странном расположении духа, определения которому сам не мог найти. С одной стороны, разговор прошёл достаточно ровно, даже слишком, а итальянец произвёл впечатление действительно далеко не глупого человека, который вряд ли склонен к авантюрам, когда на кону доброе имя его семьи. Не его самого, а всей семьи - Блэк, проведший довольно много времени в итальянской среде и насмотревшийся там разного, не понаслышке знал, какое большое значение имеет семья для таких людей. Если, конечно, синьор Грацци не является исключением из правила. С другой стороны, после этой специфической беседы осталось неуловимое ощущение недосказанности, отсутствия чего-то, что могло полностью изменит ситуацию, перевернуть вверх ногами, содрать чистенькое покрывальце ровной дипломатичности, в которой только слепой не заметил бы фальшь. Мастерскую, профессиональную, умелую, быть может, даже неосознанную, но всё же имевшую место быть. Блэк чуть ли не кончиками пальцев ощущал натянутость воздуха в комнате итальянца, выйдя из которой и отдалившись немного по коридору, в первую очередь отдышался, прогоняя из лёгких остатки того кислорода, что он вдыхал внутри.
Немного постояв у приоткрытого окна, Блэк выкурил две сигареты подряд, выдыхая дым наружу и тут же ловя лицом, когда ветер бессовестно возвращал белёсые круги назад в помещение. Когда со второй сигаретой было покончено, Морган отошёл к креслу, в котором до сих пор в полуразобранном состоянии лежала сумка. Замок так и остался наполовину расстёгнут, у хозяина не было времени заняться вещами. Теперь-то уж и подавно оно вряд ли появится. Нырнув рукой в нутро сумки, Блэк не глядя нашарил там внутреннее отделение, щёлкнул кнопками и извлёк мобильный телефон, разряженный, конечно. Впрочем, зарядное устройство оказалось рядом, мужчине оставалось лишь подключить его в розетку. Много времени дл разговора Блэку не требовалось, так что он лишь прогулялся к ванной комнате, ополоснул ванну и пустил наливаться воду. Когда вернулся, телефон уже немного напился электричества, так что ничто не мешало Моргану позвонить. Использованной симке путь лежал в утиль, ей на смену в сумке было ещё несколько, зарегистрированных на самые разные имена (из них Блэка более других позабавило имечко Пигги Милксоп; о чём должны были думать родители, давая ребёнку, рождённому с фамилией "мокрая курица", имя, созвучное со "свинкой"?), так что в ближайшее время хотя бы об этом можно было не беспокоиться. Блэк задымил третьей по счёту сигаретой и уже шестой за последний час - слишком много даже для него, - набрал по памяти номер и прижал трубку ухом к плечу, усевшись прямо на стол - дальше провод зарядника не доставал. Ровные гудки пиликали довольно долго, давая понять, что на том конце в такое время благополучно дрыхнуть и не намерены ни с кем общаться. Разве что звонящий будет настойчив и подождёт минуты полторы-две. Если только он наберётся терпения, чтобы дать понять желаемому собеседнику, что разговор предстоит серьёзный и необходимость немного послушать однородное гудение - не самая большая плата за него. Наконец в динамике послышался звук соединения и всё ещё немного сонный, но готовый в любой момент взбодриться голос произнёс дежурное "Ну какой мудак звонит в такое время?"
- Hey, kid! - усмехнулся в трубку Морган.

- Hey, kid! - то, что издали виделось всего лишь кучей не расфасованного мусора, небрежно сброшенной в подворотне возле вонючего бака, вблизи оказалось вовсе не наполненным отбросами пакетом, а человеческой фигурой. Вернее, мужским телом. Если быть точнее, скорее даже юношеским, насколько можно было разглядеть в потёках грязи и крови. Лицо парня представляло собой жуткое месиво жидкой дорожной пыли, изуродованной плоти и рвоты - из парня едва не сделали отбивную и хорошенько вымолотили по животу. Немудрено, что его вывернуло наизнанку. Удивительно скорее то, что он до сих пор остался жив. Точно жив – Блэк чуть наклонился и тогда смог услышать, как с едва различимым нездоровым хрипом из горла парня вылетают хрипы.
Одет он был ничем не примечательно для этих мест: потёртые джинсы с небрежно сделанными разрезами на коленях, бывшая когда-то тёмно-серой, а сейчас ставшая чёрной футболка, джут поверх, «найк» на ногах. В полуметре валялась изгвазданная кепка, но вряд ли эта тряпица могла носиться кем-то последние лет пять, уж больно потёрто выглядела. Вот и всё. Никаких вещей на первый взгляд, никаких особых примет – короткая стрижка, русые волосы, средний рост, худощавое тело. На лицо смотреть было противно, но даже поборов приступ тошноты, Морган не смог определить возраст парня – слишком большие синяки, слишком много крови, слишком искривлён нос, слишком разбиты губы.
Надо бы валить из этой подворотни куда подальше, рвать когти с места преступления, не обращая внимания на разбросанный по углам мусор, чем бы они ни был. Или кем. Если его тут бросили, значит, оставили умирать. Судя по характеру повреждений, били парня медленно и методично, одними руками и потом, когда он упал, ногами, не использовали бит или ещё чего-то вроде, ножевых ранений тоже не было видно. И били, судя по всему, несколько людей. Значит, за дело. Или, во всяком случае, по делу. Мало ли кому понадобилось научить мелкого уму-разуму, пусть и посмертно? Мало ли кому этот пацан наступил на хвост. Вмешиваться в подобные дела – себе дороже и чревато последствиями.
Парень что-то проскулил и закашлялся – в сторону Блэка брызнули капли слюны и крови, и молодой мужчина отступил на шаг, брезгливо поморщившись и приглушённо ругнувшись. Избитый тем временем как-то ещё больше обмяк, повернул голову неестественно криво, как будто смотрел прямо в лицо Блэку, когда с заплывшими веками и в бессознательном состоянии вряд ли мог видеть даже свет в конце туннеля. А вот Блэк разглядел, наконец, что мальчишка едва ли намного его младше, на вид не больше восемнадцати лет, совсем ещё зелёный, в такие годы по подворотням шастают либо местные, которых свои и пальцем не тронут, либо те, кто может за себя постоять, такие, как сам Морган. А вот вполне презентабельным на вид, хоть и простенько одетым мальчикам путь сюда заказан.
Где-то послышался отдалённый звук полицейской сирены. «Твою ж мать!» - подумал Блэк и, наклонившись, взвалил полуживой окровавленный кусок мяса на плечо.


- Hey, kid! – повторил Морган, невольно улыбнувшись на голос, прозвучавший в динамике. Уже семь лет прошло после его знакомства с Рэем, парень заметно возмужал, давно превратившись в мужчину, но это обращение до сих пор осталось неизменным. Собеседник по ту сторону уже окончательно проснулся, загремел чем-то стеклянным, видимо, достав из холодильника бутылку любимого пива, по ходу дела начав обычный трёп, столь характерный для старых знакомых, которые встречаются не слишком часто, последний раз виделись очень давно, но от этого ничуть не меньше рады друг другу. Блэк успел докурить, погасить сигарету и потянуться к альбому и карандашу, попутно почти бессознательно вырисовывая какие-то линии, едва ли уделяя бумаге больше внимания, чем разговору. Только когда словесный поток иссяк и с той стороны прозвучал вопрос уже по делу, Морган на несколько секунд замолчал, опустив взгляд в альбом зарисовок, приглушённо выругался, сообразив, что он изобразил, а потом и вовсе отбросил альбом на кресло.
- Мне нужная твоя помощь, kid. Уже утром, - перейдя на совсем другой тон, сообщил Блэк. – Надо приглядеть, чтобы один господин хороший не вздумал оторвать мне яйца, пока я беру его за задницу.

Всё так, синьор Грацци. Вы ведь действительно разумный человек?


@темы: XXI, Morgan Black, Великобритания, Мужчины, Фрагменты

21:32 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В свете фар - как под прицелом. Почти физически ощущая устремлённое в спину дуло винтовки. Как тогда, помнишь, Блэк, пять лет назад, когда на белой стене перед тобой появились алые брызги, а ты не сразу сообразил, откуда они взялись? Чертовское везение удачливого недо-янки, сделавшего резкое движение в сторону и тем самым словившего пулю не сердцем, но чуть выше. Совсем немного, совсем чуть-чуть, почти нисколько по меркам вселенной, но вполне достаточно, чтобы упасть за вонючий мусорный бак и, с трудом удерживаясь на грани сознания и обморока, пытаться кое-как зажать кровоточащее сквозное отверстие. Вполне достаточно, чтобы научиться считать сбитый ритм сердца - и успеть мысленно проклясть продажного сукина сына, в последний момент решившего перетянуть одеяло на себя, любимого, отказавшись от далеко не единственной договорённости. Потом, спустя несколько часов добравшись к дому нелегально работающего хирурга, срезая с себя окровавленные и частично присохшие шмотки, чуть не воя от впивающихся в грудь игл и в конце концов лишаясь сознания от болевого шока, он будет твердить как "отче наш", как таблицу умножения, как A to Z, что нельзя никому доверять ни на йоту, и, чёрт возьми, нельзя делать исключение даже для бывших партнёров, которым помогал спасать шкуру. Им - особенно нельзя. Но это потом, через несколько часов. А сейчас нужно думать только о том, как остановить кровотечение, как сохранить сознание, как удержать пистолет, если этот урод решит исправить промашку, и, главное, как дождаться, пока через четверть часа улица начнёт просыпаться - и появится мизерный шанс уйти незамеченным. Вспышка, яркий флэш-бэк, подмигивание фар, почти вынуждающее вздрогнуть и отшатнуться в сторону, броситься в сугроб, перекатиться, извлекая в полёте пушку и прицеливаясь в шины... Почти. Блэк всмотрелся в собственную тень, углём вычерченную на белом, и даже почти захотел в какой-то миг, чтобы Грацци не затормозил, или чтобы тормоза не сработали, или чтобы под лёгкой снежной порошей оказался гладкий лёд... Тоже почти. "Почти" - всего лишь пять букв, два слога, выдох пара из губ на морозе, а значимости как раз хватит на одну жизнь. И на фордик, преградивший путь от отеля.
Недавний танец - шаг влево, шаг вправо карается расстрелом фар прицельно в спину! - превратился в стэп. Р-раз - каблук опускается на асфальтовое полотно, слегка прикрытое снежным крошевом. Два - носок приземляется следом, частично перечёркивая линию чёрного следа автомобильных шин. Тр-ри - в такт шагам раздаётся странный шум в груди; эге-гей, разве в стэпе сердце должно стучать, нет-нет, никаких звуковых помех, вам следует заткнуться, мистер Харт да побыстрее. Четыр-ре - вторая нога делает шаг, догоняя первую, пора бы дать рождение новому звуку, заменяющему пульс. Блэк сократил и без того не слишком большое расстояние до машины, но не стал огибать её, чтобы усесться на соседнее с водительским креслом. Не стал наклоняться к окошку, чтобы что-то сказать Луко, прокомментировать его выходку с игрой в "угадай, что будет дальше". Просто замер на несколько мгновений на расстоянии вытянутой руки от дверцы фордика - тёмный силуэт на несколько более светлом фоне, прямая, как струна, спина, чуть склонённая набок голова с росчерком завивающихся волос, рассекших лицо пополам, до упора засунутые глубоко в карманы руки, невидимый при таком контрасте света и тени, но вполне ощутимый взгляд сверху вниз. Смазанное движение - и Морган уже оказался возле дверцы машины, рванул её на себя - ай-яй-яй, синьор Грацци, в Британии принято нажимать на кнопочку, блокируя двери, ради вашей же безопасности на дороге! - наклонился, по плечи погружаясь в постепенно теплеющее нутро форда и застывая лицом к лицу с итальянцем. Впился ладонью в "плечо" сиденья, отрезая Луко возможность отшатнуться в сторону, замер глаза-в-глаза, в тесном промежутке оказавшись слишком близко, чтобы можно было рассуждать о комфорте, вперился теперь уже отлично заметным, но всё ещё нечитаемым взглядом в итальянца, хмуря брови, что никак не могло помочь спрятаться танцующим безумный стэп демонам в зрачках.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

15:43 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ихха! Да здравствует итальянская манера езды по заснеженным шоссе! Да здравствует хвалёная сдержанность а-ля Грацци! Эгей, ты там, наверху или под землёй, какого чёрта не устроил светопреставление с перекатом, смятой автомобильной мордой и лужами крови на асфальте? Как было бы красиво сдохнуть вот так, за несколько десятков километров от Лондона и от гейского борделя в компании с недоизнасилованным – дважды – сукиным сыном, его многовидовой семейкой тараканов и собственными демонами! Притом помирать медленно, стекая перемолоченными кучками с сидений, в последние минуты никчёмной жизни ведя псевдо-философские пафосные речи об ошибках прошлого и не завершенных делах. Можно даже было бы на финальном издыхании раскрыть душу и из последних сил протянуть искалеченную руку, чтобы сжать золотистую ткань перчатки и слёзно попрощаться. Феерично. Как и сердцебиение где-то в горле, как и руки, вцепившиеся в переднюю панель над бардачком до побеления пальцев и даже, кажется, скрипа крошащегося фордикова нутра под ними. Ох нет, такое времяпрепровождение и подобная опасность были Блэку не по душе. Не то чтобы смерть в лицо дохнула и вся жизнь перед глазами пробежала – чушь. Бывало и похуже. Но, чёрт дери, это всегда было контролируемо или хотя бы подвержено какой-никакой человеческой логике: когда опасность исходит от человека или нескольких людей, всегда можно заранее продумать их вероятные действия и тем самым спасти свою драгоценную шкуру. Но вот так, будучи запертым в железной коробке, которая самовольно вертится на заледенелой сцене, того и гляди готовясь либо устроить череду перекатов, либо свалиться в сторону, сминая всё то, что находится у неё в утробе – это, будьте уверены, совсем другое дело. Совсем, мать его, другое!

- Шумахер, твою мать, - тихо, хрипло, с какой-то странной нежностью в голосе, непередаваемо выразительно, любовно смакуя каждую буковку, словно они пропитаны разновкусьем амброзий. – Спиди-гонщик. Бэтмэн.

Морган шумно выдохнул, кулаками утрамбовывая выплюнутую прямо в лицо подушку безопасности и выламываясь из машины наружу. Холод? Какой к лешему холод, когда тут так хорошо дышится, над головой – небо, под ногами – пусть и скользкая, но всё же земля, а по бокам – никакого чёртового железа, сплошной простор. И можно вдохнуть полной грудью, успокоив бешено колотящееся сердце. Смешно, но он был спокоен. Естественная физическая реакция на интенсивный выброс адреналина – сердцебиение, лёгкая дрожь в руках, напряжённость мышц – имела место быть, уж конечно, но сам Блэк отчего-то чувствовал невероятный покой, как будто разум неожиданно прояснился, всё вокруг обрело чёткие контуры и предстало в истинном свете, без привычной мути и туманности. Он мотнул головой, плюнув на упавшие на лоб волосы, переступил с ноги на ногу, радуясь, что хоть колени не дрожат, и обошёл фордик спереди, остановившись возле двери водителя. Протянул руку, отпирая дверцу – хорошо, что не заклинило, - распахнул и чуть наклонился, чтобы увидеть лицо итальянца.

- Вылезайте, Рикардо Патресе. Финиш. Приехали, - Блэк ослепительно улыбнулся, отвесив Грацци шутливый полупоклон. – Дальше эта колымага вашими стараниями точно не сдвинется.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

12:58 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
На улыбку ответила улыбка – Морган сам не смеялся, но отразил движением губ настроение и смех Луко, утопил в своих глазах и там, в глубине, нашёл несколько других, более глубоких и тонких оттенков. Какая-то бесшабашность и лихость ударили ветром в спину, когда Блэк сделал движение рукой, как будто слегка приподнимая не существующую шляпу и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, направился к указанному столбу. Дуэлянты считают шаги, но в том нет нужды, когда в руках у них не револьверы, а комья снега, и самое страшное, что может грозить в итоге – вовсе не кровавая рана, а лишь холод за шиворотом или необходимость отплёвываться от удачно брошенного – в десяточку! – снежка. Перспектива столкнуться с машиной, если выйти на дорогу, пугала мало: в это время мимо проезжало не так уж много машин и, как итальянец сам вполне верно заметил, учитывая то, что шоссе скользкое, они вряд ли позволяли себе отвлекаться от процесса вождения, а потому шанс быть задавленным сводился к минимум. И всё же был, особенно в запале предстоящей «схватки», а Блэку почему-то уже сейчас казалось, что милым и ленивым перекидыванием дюжины белых кругляшей друг в друга дело не ограничится. Руки чесались, и кусающий их морозец вовсе не был тому причиной на сей раз.

Морган мысленно усмехнулся, ухватив за хвост случайно проскользнувшую мимо мысль: нелепо, и странно, и глупо, и в то же время смешно, что вот такое дурацкое и вместе с тем по-доброму смешное занятие не случалось с ним раньше – тогда, когда этому было самое время. Когда нужно было уезжать на рождественские каникулы к не существующей бабушке, живущей в одном из северных штатов, и носиться на подстеленном под пятую точку куске какого-нибудь стройматериала с горки, ведущей к супермаркету, вместо того, чтобы листать умные книжки и тайком от отца калякать что-то в тщательно хранимом блокноте. Или когда нужно было, напившись пивка с приятелями, устроить баталию за последнюю оставшуюся баночку, вместо того, чтобы изучать строевую подготовку и слушать лекции о светлом будущем великой нации, к которой посчастливилось принадлежать таким же богатеньким олухам, как ты сам – и тайком рисовать на обратной стороне последнего листа тетради портреты нелюбимых учителей и однокашников, и снег за окном, и занесённые машины, и что-то абстрактное, далёкое, светлое и хорошее, у чего нет лица, но чего так хочется достигнуть. Или даже позднее, когда нужно было макать визжащих девиц в сугроб, а потом бережно отряхивать снег с плеч, любуясь снежинками на ресницах, сдувая белую пыльцу с чёлки и старательно делая вид, что ничуть не желаешь помочь ей высушить и всё, что прячется под курткой; а не шляться по холодным незнакомым улицам чужого города, с непривычки чуть ли не задыхаясь от густого тумана и почти физически ощущая, как всё тело наливается влажностью, которой здесь больше, чем денег на счёте давно забытого папеньки. Тогда это было бы ожидаемо, правильно, предсказуемо и весело, а сейчас – что? Морган мотнул головой, стряхивая налипший на волосы снег, и заправил пряди по обе стороны за уши, чтобы не мешались. Надолго это вряд ли могло помочь, но хоть на первые два-три броска – вполне.

Раз-два-три, шаги к фонарному столбу словно вели к чему-то, что Блэк не мог бы никак назвать, предпочитая ограничиться неопределённостью, но всё же как-то выделить. «Нечто» - это уже не «ничто», но «что-то», пусть даже не обретшее чётких очертаний и конкретики, но хотя бы выделившее себя из плеяды разрозненных «ничто». Три-два-раз – а вот и столб, за него можно было даже ухватиться, накрыть ладонью холодный металл, используя в качестве опоры, чтобы резко развернуться и, прицельно со всей силы метнуть снежок в стоящего на противоположном конце шоссе итальянца.
- Пли! – вслед летящему комку, на мгновение разрезавшему тёмный фон неба белой вспышкой.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

14:33 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
«Как будто с собакой» - пронеслось в голове Моргана, и он не стал смотреть в зеркало заднего вида, вместо этого заблокировав двери и уделив всё внимание дороге и управлению автомобилем, который постепенно набирал скорость – освоившись, Блэк чувствовал себя абсолютно уверенно и, в отличие от итальянца, собирался превысить скорость ровно настолько, насколько сможет управлять на скользкой дороге. То есть, фактически, почти так же, как и Грацци, когда был за рулём. Впору было усмехнуться.

У его матери была собака. Йоркширский терьер с длинной шерстью, мокрым носом, глазками-пуговицами и противным тявканьем. И с нелепым бантиком на шее – мамуле нравилось носить беднягу на руках, скользить наманикюренными пальчиками по шёрстке и демонстрировать своё чудо природы подругам, знакомым отца, случайным прохожим – кому угодно. Разбалованный пёс лаял, гадил и всячески действовал на нервы всем, кроме самой матери, и отец нередко срывался на псину, прикрикивал, да и сам Морган, уж насколько хорошо относился к животным, не мог сдержаться, чтобы не рыкнуть иногда, но терьеру было на всё и вся начхать: он смолкал только под нежным матушкиным воркованием.

И та однажды решила провести урок по обращению с домашними любимцами, после чего нередко можно было заметить отца, не отрывающегося от бокала с джином и при этом приговаривающего нежно, ласково и мягко, как, наверное, никогда больше ни с кем не говорил – во всяком случае, Морган даже не мог предположить, что этот человек способен порождать голосом подобные интонации – нечто вроде: «Паскудная сволочь, мерзопакостный маленький уродец, паршивая тумбочка для ног, несчастное подобие собаки, пушистый пуфик, безмозглая тварь, я бы с таким удовольствием выбросил тебя из окна или сунул в камин, чтобы только ты, гадёныш, заткнулся и перестал мучить меня своими воплями». Или, не отрываясь от каких-то документов, просто зачитывал их вслух, перечисляя множество цифр и юридических нюансов, но всё тем же тоном. И пёс переставал тявкать, садился возле отца или даже вилял хвостом, тёрся о его ногу. Какая разница, что именно говорил отец? Главное – как он это делал.

Блэк провёл одной рукой по волосам, зачёсывая их назад и заправляя за ухо. Они всё ещё, конечно, были влажными, и в тепле салона продолжили то, что начали после соприкосновения со снегом. Теперь тонкие пряди ещё сильнее завивались, отбрасывая кривые тени на щёки и лоб, пока ладонь Моргана не отправила их на временный покой – до тех пор, пока не дёрнет головой или как-то повернётся, выпуская на свободу.

Твёрдость руля под пальцами возвращала ощущение реальности, как будто не было недавней поездки вдвоём с итальянцем, полупонятного разговора, резкого торможения и пляски с неминуемым исходом. И уж тем более нереальной, пришедшей откуда-то извне виделась игра в снежки, макание в сугроб, звёзды над головой, снег в волосах Луко, холодные руки на спине и ощущение радости – настоящей, кристальной и чистой, как тот снег, давно забытой и почти незнакомой.
Зеркало заднего вида соблазнительно подмигивало в полумраке салона и в воображении Блэка принимало облик замочной скважины, к которой можно наклониться, приникнуть лицом и заглянуть, увидев, что же творится по ту сторону двери или, что куда больше подходило к ситуации, за гранью сумрака, за спиной. Морган ухмыльнулся краем рта – свет и тень рассекли его лицо пополам, отразив в зеркале лёгкое искажение улыбки, дрогнувшую щёку с узором тени от вновь упавшей поверх пряди и взгляд, направленный исключительно вперёд.
До безумия, до одури и невыносимо захотелось домой: развернуться, вдавить педаль газа в пол, забыть и про хозяйку машины, и про итальянца, засевшего в голове с надёжностью корня векового дерева, сменить маршрут и отправиться домой. Вот только ехать было некуда. Оставалось рулить в отель, благо, до него оставалось совсем недалеко.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

23:06 

Сентябрь 2004. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ранний сентябрь в старой доброй Англии в этом году оказался на удивление мягким и приятным: уже озолотившиеся деревья размеренно роняли драгоценную листву под ноги прохожим, но ветки ещё не успели лишиться всех своих одежд, а потому казалось, что золото, багрянец и медь окружают со всех сторон, плавно расстилаясь снизу, неспешно кружа сверху и мягко шурша по бокам. Даже извечный спутник одинокого острова, порой кажущегося оторванным ото всего остального мира, неизменный туман, казалось, решил взять несколько дней отпуска, ничуть не торопясь протягивать свои щупальца к улицам, домам и скверам. Мелкий дождик последний раз заявил о своём существовании несколько дней назад, и именно потому, должно быть, лица прохожих всё больше озаряли лёгкие, порой незаметные им самим улыбки. Сентябрь казался продолжением лета или, вернее, неким приграничьем меж им и осенью, которой только предстояло вступить в свои права, принеся с собой и туман, и ливни, и прохладу. Но пока даже Лондон больше походил на праздничную открытку в золотых тонах, нежели на себя самого.

Так было в Лондоне и Манчестере, Бирмингеме и Шеффилде, пригороде Ливерпуля и Лидсе, в Корнуолле и графстве Суррей. Везде. Кроме одного места.

Всем тем, кто знал о его существовании, он хотя бы раз в жизни виделся в кошмарном сне - одном из тех, что подкрадываются в самое неподходящее время, касаются висков холодными скользкими пальцами и впиваются, проникают вглубь, не отпуская, с каждым мгновением погружая во всё больший ужас, из которого можно выбраться лишь по пробуждении. Все те, кто побывал в нём пусть даже несколько минут, до конца своих дней не могли избавиться от мрачных тяжёлых воспоминаний, оставляющих в душе некое тёмное пятно, мерзкую вязкую кляксу, срастающуюся с самим "я" воедино. Для всех тех, кому присутствие в нём было необходимо ежедневно в связи с профессией, он становился вторым домом, но домом из тех, куда не хотелось являться без крайней на то необходимости, но приходилось, набираясь сил и терпения, заблаговременно собирая по крупицам всё то светлое, доброе и чистое, что было в жизни, - лишь бы найти в себе силы снова вернуться. Те же, кого судьба, рок, карма, фортуна и Визенгамот связали с ним на долгие годы, были обречены. И даже если они оказались в Азкабане уже после того, как его покинул последний дементор, вряд ли их ждало светлое будущее. Быть может, даже куда более тёмное, чем тех счастливцев, которые лишились разума. Безумцы блуждали во мраке собственного сумасшествия, а те, кто не успел потерять связь с реальностью, вынуждены были часами, днями, годами и десятилетиями видеть одни и те же грубые стены, слышать одни и те же стоны из соседних камер и ощущать постоянный холод - снаружи и внутри себя.

Здесь не было золотящего ветви мягкого солнца. Не было лёгкого шороха ветра в опавшей листве. Не было сентября. Не было осени. Не было времён года и времени вообще. Лишь пустота, мутный туман и никогда не исчезающая безысходность. Таков был Азкабан, единственная в Британии тюрьма для преступивших закон волшебников.


@темы: Мужчины, Игры, которые играют в нас, ГП, Великобритания, XXI

00:18 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Морган не сделал ни глотка виски и даже, казалось, не моргнул ни разу - во все глаза смотрел на итальянца, не отрываясь, изучая, наблюдая, отмечая мельчайшие изменения в выражении, движения глаз, едва заметную бледность, то, как дёрнулись губы - еле заметно, уловимо только лишь для того, кто целенаправленно пытается заметить. Блэк любил наблюдать за людьми и отмечать в их лицах многочисленные выбираемые ими маски, а также подмечать те короткие мгновения редкой удачи, когда маски все разом исчезали, чтобы открыть истинное лицо. Обнажить то хрупкое, трепетное и беззащитное, что каждый представитель человечества почитал одной из величайших своих ценностей, а потому берёг как зеницу ока. Почти так же ревностно, как свои тайны.

- Письма находятся в безопасном месте, синьор, вы ведь не думаете, что я принёс их сюда, правда? - первая произнесённая Морганом фраза прозвучала после достаточно длительной паузы, чтобы это можно было списать всего лишь на раздумья. - Разумеется, они будут предоставлены в ваше распоряжение, как только мы договоримся об остальных условиях. До тех пор вам предоставится возможность использовать информацию из этой переписки, которая хранится в моих воспоминаниях. Уж поверьте, у меня хорошая память.

У меня хорошая память, bimbo, который давно вырос, возмужал и изменился почти до неузнаваемости, но именно что почти. Знаешь, американские солдаты, прошедшие Афганистан, говорили, что спустя много лет могли узнать во взрослых людях тех детей, чьих родителей на глазах у отпрысков убивали во время рейдов. Они отпечатывались на грязной простыне памяти навсегда. Знаешь, вот ещё что забавно, многие педофилы, так и не попавшиеся закону, спустя три десятка лет узнавали в преуспевающем бизнесмене соседского мальчишку, на которого пускали слюни ещё тогда, когда имели силы на это. Но всё это ерунда, которая настырно лезет в голову, пытаясь достучаться до моей не существующей совести, сравнивая меня с подобными людьми, потому что суть в другом. Знаешь, художники очень хорошо помнят лица людей, с которыми сталкивались. И ещё лучше - тех, кого когда-то рисовали.
Это очень забавно, не правда ли, bimbo, ставший мужчиной?


- А вы отлично знаете, откуда они мне достались, синьор, - мягко растягивая слова, вновь понизив голос до шёпота, проговорил незваный гость со странной полуулыбкой на губах. - Вернее, помните, я уверен.

Он как будто подался вперёд, чуть меняя позу, но в следующее мгновение уже оказался перед креслом Грацци, упершись вытянутыми руками о подлокотники, нависая над итальянцем и глядя в его глаза так пристально, словно мог прожечь насквозь. И продолжал улыбаться, явно рассчитывая на то, что Грацци в достаточной степени ошарашен, чтобы пока ничего не предпринимать.

- Ты всё прекрасно помнишь... - лёгкое касание нижней части щеки согнутым указательным пальцем, стремительный наклон, запах кедра и выдох на самой грани слышимости. - ...bimbo.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

03:46 

Беллатрикс Лестрейндж. 31 мая 1974 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Если опустить ресницы низко-низко, но не сжимая век, оставляя тонкие щёлки – бойницы в средневековом замке, сравнительно недавно эволюционировавшем в фамильное поместье; Блэков ли, Лестрейнджей ли, какая разница, если все они одинаковы, - густая пелена их выстроится ровными рядами, заслоняя обзор, словно череда древесных стволов. Вокруг – десятки и сотни опущенных ресниц: тени на щеках – тени на земле, обветренный румянец – редкое позднее цветение на кустарниках, родинка в уголке левого глаза – засохший куст неопределённого происхождения, породистый нос с трепещущими крыльями – упавшая осина с облупленной кожей-корой.
Армия деревянных солдат бодро вышагивает на параде в честь маггловской испуганной девчушки. Рядовые кусты в аккуратных мундирах без пылинки-былинки, хвойные капитаны в тёмно-зелёных мантиях и прочие военные чины – от осины и дуба до бука и граба. Марш-марш, левой! Марш-марш, правой! Равнение на запад – там земля вгрызается в лакомный кусок красного солнечного хлеба, давится, харкает кровью, выплёвывая в небо брызги, стекающие по темнеюще-синей тарелке.
На бешеной скорости – захлёбываться воздухом, не дышать, захлёбываться ветром, смаргивать выступившие слёзы, захлёбываться полётом, лавировать между офицерами в коричнево-зелёных мундирах и мантиях, захлёбываться, захлёбываться, захлёбываться… Распахивать глаза шире, ловя зрачками ветряные иглы, не щурясь – куда уж, вокруг и без того едва можно успеть заметить промежуток среди часто растущих ресниц-деревьев, скользнуть меж них, не соприкоснувшись.
Девчонка показалась впереди и чуть в стороне: зверушка в панике, волки близко, и уже всё равно, что кончики длинных ушей обдираются о ветки кустов, лапы сбиты и вместо выдоха из маленькой груди вырывается полувсхлип-полувсхрип. Бежать-бежать-бежать – даже издалека можно услышать, в каком ритме колотится разрывающееся от страха сердечко. Беги-беги-беги – вторят разрозненные вспышки заклинаний. Рабастан где-то слегка позади и выше, Нарцисса - хрупкий цветочек, вьюнком тонких изящных пальчиков обвивший древко метлы – чуть в стороне, Родольфус – на расстоянии нескольких ударов сердца в полёте и слишком близко.
Отвлеклась, оглянувшись на сестру (ах, способны ли гибкие ветви-лианы обвить хрупкое тельце испуганного зайчишки и сжать до финального хруста или упадут бессильно?), и едва не врезалась в высокий бук, ругнувшись сквозь зубы: сбилась с ритма, утратила зрительный контакт с дичью. И лишь краем глаза – мерцание разноцветных точек, что мгновенно исчезает, стоит только сфокусироваться на нём - заметила летящий всполох заклятья Родольфуса. В неё.
Урок жизни номер мерлин-знает-какой, Белла, мотай на ус или прядку волос, накручивая на пальчик, как делала когда-то в детстве: «Беллатрикс, это вульгарно, избавься от дурной привычки» - «Да, матушка». О, она избавилась от множества вредных привычек, но ещё больше приобрела, ведь чистая кровь – нечто зримо большее, чем хвалёная аристократическая сдержанность, каменное лицо и холодные холёные руки; большее, чем подчёркнутая безэмоциональность, возведённая в энную степень правильность и зазубренные наизусть имена многочисленных достойных предков; большее, чем исполнение того, что должно. Большее.
Урок, Беллатрикс, урок. Не отвлекайся. И никогда – слышишь? – никогда не поворачивайся спиной к врагу, сопернице, конкуренту; к матери, отцу, любим… любовнику. Ни к кому. Никогда. К мужу – в первую очередь.
Метла нарисовала мёртвую петлю, вырвалась из рук и упала где-то недалеко от узкой тропинки, по которой бежала маггла. Беллу бросило в сторону, перевернуло в воздухе, уронило в колючий куст барбариса волшебного (две унции растёртого корня, пять капель сока ягод, смешать с тремя унциями желчи летучей мыши, растворить в настое мелиссы обыкновенной, собранной после новолуния, прикладывать компрессы к коже поверх ушибов – профессор Слагхорн гордился бы её отличной памятью) и вышибло дух. Дышать, оказывается, так трудно, когда тебя кидает спиной на землю, и лишь благодаря колючим веткам куста падение смягчается.
Беллатрикс, кое-как придя в себя, но всё же не прогнав лёгкую марь перед глазами, с трудом приподнялась, усевшись на смятом колючем кусте волшебного боярышника и не рискуя вставать – деревянные солдатики плясали канкан перед глазами, высоко подбрасывая стройные ноги. Помотав головой, отчего в разные стороны полетели застрявшие в волосах листья, она нашла глазами висящего в воздухе неподалёку Родольфуса и впилась в него горящим взором. Не моргая.
«Ах ты ублюдок!» Взъерошенная, всклокоченная, растрёпанная, с пособием по гербологии в волосах, судорожно вцепившаяся пальцами в чудом оставшуюся целой волшебную палочку, в прорванных кое-где маггловских тряпках – левый рукав и вовсе остался висеть где-то в колючках, обнажая руку, на внутренней стороне которой ехидно подмигивала женщине тёмная метка, - с кровоточащей широкой царапиной на бледной (аристократически бледной, к такой-то пуффендуйской матери!) щеке и бешеным взглядом… «Так, значит, вот оно – истинное лицо непрошибаемого галантного занудишки, да?»
Беллатрикс рассмеялась. Согнулась, держась рукой за живот, и расхохоталась, как не делала уже очень давно, много месяцев с тех самых пор, как узнала о том, что её жизнь вскоре превратится в жалкое подобие того, что бы она хотела видеть. Не истерично, не безумно, без надрыва и фальши – искренне, громко, заразительно, весело и даже как будто почти счастливо. Как же всё это смешно, смешно, смешно, по-настоящему смешно, ослепительно смешно, оглушительно смешно. Ведь не рыдать же, право. Хохотать!
Высмеивая всё и вся. Маггловскую зайчишку, воспользовавшуюся коротким промедлением как шансом сбежать, которому не суждено сбыться. Фамильное поместье Лестрейнджей, тёмное, мрачное, неживое, которое она непременно перевернёт с ног на голову, наплевав на все правила и пристойности. Почтенную матушку, столько лет подряд сжимавшую губы в полоску до такой степени, что они стали тонкими. Всё то правильное, нормальное, должное, обязательное, что ожидалось от неё, Цисси и прочих. Дикую охоту, превратившуюся в ознакомление младшей сестрички с тонкостями тёмных великосветских развлечений. Рабастана, Нарциссу, супруга, неожиданно показавшегося в ином, неожиданном, свете, да ещё себя, какой она когда-то была, какой хотела стать, какой никогда уже не будет, какой положено являться, и себя, какая есть; сломанная пиковая королева на зелёном троне – а розы покрасим алым соком из пореза на щеке! Несите терновый венец!
...Как же тут не хохотать?


@темы: Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, Фрагменты, XX

21:23 

Лорд Волдеморт. 29 октября 1997 года. Где-то на границе Англии и Шотландии.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Ты знаешь, что такое гармония, Люциус? - среди предков Тома Марволо Риддла, наследника самого Салазара Слизерина, не было ни одного иудея, однако сие упущение никак не мешало Волдеморту отвечать вопросом на вопрос. Он выступил из темноты или темнота выплюнула его, исторгнув из себя как нечто чужеродное, причиняющее боль или вызывающее брезгливость. Но Тёмному Лорду не было дела до темноты и её предпочтений, всё внимание было отдано Люциусу, к которому его господин приближался медленно, шаг за шагом, едва ли не кружась, точно хищник, почуявший скорый ужин. - Мне нравится гармония цвета. Знаешь, Люциус, говорят, что существуют лишь три цвета, которые идеально сочетаются и гармонируют с любыми другими. Только три, потому что все остальные плохо смотрятся рядом с какими-то иными. Эти три цвета - чёрный, белый и красный.

Волдеморт остановился на расстоянии нескольких шагов. Наиболее выгодное решение: теперь он мог отчётливо видеть любое изменение выражения лица Малфоя, но при этом был избавлен от брызг крови, если поведение последнего приведёт к необходимости членовредительства. Тёмный Лорд улыбался. Последнее время гнев всё реже искажал его и без того уродливые черты, но улыбка вряд ли могла показаться хоть на толику менее угрожающей, чем маска самой сильной ярости. Потому что в алых глазах плескалось то, что не могли скрыть ни улыбка, ни обманчиво мягкий голос, ни плавность движений, в которых порой сложно было предсказать резкий взмах палочки - и хлёсткий удар магии.

- Чёрный - как пол в этом зале. Красный - как кровь. Белый - как твои волосы. Мне кажется, если ты будешь валяться в луже крови, разметав нимбом свою платиновую шевелюру, это будет очень красиво. Гармонично, - Волдеморт сузил глаза и чуть приподнял подбородок, как будто собираясь запрокинуть голову, но передумав в последний момент. - И я не против проверить своё предположение, если меня не устроит то, что ты скажешь, Люциус. Поэтому подумай дважды. Неужели ты действительно не предполагаешь, чем заслужил такой тёплый приём?

И в качестве вполне закономерной точки в монологе - мягко, неторопливо, со вкусом произнося звуки, ловя взглядом каждое ответное движение и реакцию, уже совершенно спокойно, а потому ещё более неотвратимо:
- Круцио.


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

20:53 

Беллатрикс Лестрейндж. 8 апреля 1978 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Восьмое апреля.
Это значило, что меньше, чем через месяц, Белле миновал двадцать седьмой год. Это значило, что спустя несколько недель исполнялось четыре года с того дня, когда её пальца коснулось холодное благородство металла фамильного кольца Лестрейнджей. Это значило, что уже почти четыре года она потеряла право называться Блэк.
Всего лишь четыре года. Целых четыре года. Чересчур много или недостаточно для чего? Как было правильнее?
Всего лишь четыре года.
Слишком мало, чтобы стереть из памяти то, что цеплялось за неё, точно упорный, упёртый, упрямый плющ, готовый карабкаться хоть по телам деревьев, хоть по могильным плитам. Слишком мало.
И Белла всё ещё представляла на месте мужа другого мужчину, невольно сравнивая жесты, взгляды, интонации, запахи, вкусы, ощущения. Рисовала параллели между ними, но линии выходили неровным, размытыми, краски растекались в жуткое бесформенное месиво, словно на лист бумаги выливалась вода.
Сходств не было, одни сплошные различия. Беллатрикс один раз бесилась из-за этой невозможности хотя бы иллюзорно воскресить в себе некое подобие тех чувств, что испытывала совсем недавно. В другой раз она искренне радовалась отсутствию схожих черт, потому что в такие минуты они были бы просто лишним поводом для расстройства.
Целых четыре года.
Вполне достаточно для того, чтобы научиться обнаруживать знакомый запах, различать тот самый тембр среди многоголосого шума, узнавать, ещё не обернувшись, по прикосновению к локтю и просто чуять всем нутром: здесь, здесь, рядом, близко, достаточно руку протянуть...
Старый Сигнус Блэк, чтоб его черви сожрали, в одном был неоспоримо прав: они подходили друг другу. Не как два сапога, образующие пару. Не как две виноградины на одной ветке. Не как тщательно вымеренное драгоценное кольцо пальцу. Не как волшебная палочка или метла владельцу. Как соль и перец. В нужных пропорциях для правильного блюда образовывали прекрасный тандем, но стоило не доложить или, наоборот, переборщить одного или другого - выходила мерзость.
Чаще всего - перебарщивали. С обеих сторон и со всей благородной щедростью. Но на чужих кухнях они научились отмерять себя ровно столько, сколько требовалось для идеального вкуса. Когда Белле доставало терпения, разумеется.
Интересно, кто из них кем был? Родольфус солью, она - перцем или наоборот? Быть может, порою менялись ролями?
Беллатрикс смерила супруга взглядом и принюхалась - перец ли? соль? Пахло дорогим парфюмом, недовольством и напряжением. Не перец и не соль. Больше походило на запах самого воздуха перед грозой, и он щекотал ей ноздри пуще перечной терпкости.
- Только о том, что будет после, я и думаю, - она почти всегда чуть приподнимала голову, ухмыляясь, вот и сейчас подбородок едва заметно скользнул вверх. - И мысли мои простираются достаточно далеко, чтобы увидеть, как ты давишься своим смехом.
За последние - первые - почти четыре года совместной жизни Беллатрикс ни разу не назвала супруга по имени. Всегда обходилась местоимениями и обезличенными "супруг", "муж" или в редких случаях - "мистер Лестрейндж". За дверьми фамильного поместья к этим словам добавлялись куда более саркастичные, сочные и резкие, но имя - никогда. Это была её дань "всего лишь" четырём годам. И им же - "целым".
- Предсказуемостью будем очаровывать гостей и хозяев на следующей великосветской помойке. Им понравится, что я беру пример со своего супруга даже в такой малости, как предсказуемость, - Белла повела плечами - не столько от раздражения, сколько от прохлады, скользнувшей сразу после того, как тёплая мантия была передана домовому эльфу. - И когда эта предсказуемая война завершится, и мы отпразднуем более чем предсказуемую победу, я, так и быть, вполне предсказуемо постучу тебя по спине, пока ты будешь откашливаться своим предсказуемым смехом. И раз уж зашла речь о моей предсказуемости, мог бы уже понять, что вести эту беседу на лестнице я не собираюсь. В этом доме вечно холодно, как в слизеринских подземельях зимой.


@темы: Фрагменты, Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, XX

03:20 

Лидия Мэй. 9 июня 2040 года. Лондон, Англия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Тёпленько. Без дождичка. Облачка летят куда-то по своим делам, несомненно, очень-очень важным, куда более важным, чем то дело, которое привело Лидию в этот приятный летний день в Тейт Модерн, а потом и в небольшой сквер возле галереи, где Мэйдэй и устроилась, облюбовав себе свободную скамеечку возле куста... Кажется, жасмина. Или боярышника. Или, может быть, садового шиповника? В ботанике Лидия разбиралась примерно так же, как большая часть сегодняшних посетителей галереи - в искусстве. Но как раз в этом и заключалось то самое дело Лидии, которое по важности не могло соперничать с глубокой значимостью облачных дел.

Разве можно считать важным делом эту феерическую гадость, которую новое дарование явило миру, а мир блаженно принял в свои объятия, повесив яркую ленточку с каллиграфической припиской "произведение искусства"? Мэйдэй вздохнула, листая проспект с информацией о художнике с репродукциями некоторых его картин. Глядя на них, Лидии легко верилось в то, что художник получился из слова "худо". Идея о том, чтобы пригласить это новое дарование в студию и почти целый час эфирного времени за вычетом рекламы беседовать, развлекать и, главное, расспрашивать о его, с позволения сказать, искусстве, казалась ей чистой воды ересью. Отборной такой, хорошо фильтрованной и ещё горячей. Примерно такую же обычно вешают на уши в форме макаронных изделий, но это уже другая история.

"Интересно, если на уши вешают лапшу, то что накладывают на глаза?" - задумалась Лидия, напряжённо моргая листве над головой и задумчиво накручивая на палец прядь волос. Волосы зацепились за кольцо, запутались, и Мэйдэй даже зашипела сквозь зубы, почти как её кошка. С мысли о накладывании неизвестного продукта на глаза она тут же сбилась, хотя последней версией, кажется, было мороженое. Его хотя бы можно было слизывать.

Лидия зевнула, прикрыв кончиками пальцев рот, и потёрла глаза. Сунув проспект под ту часть тела, которая соприкасалась со скамейкой (большего это убожество не заслуживало), Мэйдэй откинулась на спинку и потянулась. Стоило, наверное, всё же поспать больше четырёх часов, и так уже синяки под глазами как вечные спутники - гримёры ругаются. "Ну, вот ещё минуточку посижу - и поеду домой!" - клятвенно пообещала себе Лидия, заводя руки за голову и медленно опуская веки. Обязательно медленно, она всегда закрывала глаза именно так, как будто опуская занавес, скрывавший мир. Скинув туфли на каблуках (галерея всё-таки, надо было вырядиться поприличнее), Лидия вытянула ноги и подставила их солнышку. Ну и всё равно, что сквозь листья его еле видно.

Сидеть левой ягодицей на буклете модного молодого дарования оказалось на удивление удобно. Хоть в чём-то толк. Вот оно - истинное искусство!


@темы: XXI, Великобритания, Женщины, Фрагменты

19:29 

Геллерт Гринделвальд, 19 сентября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Неверные трактовки - наша с вами общая беда, господин Министр, - губы старика тронула всё та же мягкая располагающая улыбка, рисующая морщины в уголках рта. - До сих пор о моих политических планах, жажде действия на этой широкой арене и желании вести за собой общество говорили только вы. Я уже был на том месте, стремления к коему вы мне вменяете, изучил его вдоль и поперёк, исходил, исследовал, вынюхал и попробовал на вкус. За пятьдесят лет магическое сообщество изнутри вряд ли изменилось настолько сильно, чтобы обозначить существенные отличия полвека назад и теперь. Если вы решили, что я намерен собрать остатки былой армии, взять в руки знамя "долой Дамблдора, Волдеморта и мальчика-который-выжил!" и с ясным взором, глядящим в светлое будущее, начать марш-бросок на Министерство Магии, вы глубоко заблуждаетесь.

Гринделвальд покачал головой и чуть слышно цыкнул языком. Одна покрытая мятым пергаментом ладонь накрыла другую, которая будто бы чуть дрогнула, собиралась потянуться за тростью, но в последний момент была остановлена подоспевшей товаркой. Предложение вина старик пока что проигнорировал, как и очередную демонстрацию магических способностей Люциуса. До времени.

- Я слишком стар, мистер Малфой. Несомненно, теперь, после освобождения, я проживу ещё немало лет и даже больше, если прибегну к некоторым магическим хитростям... не превращая себя при этом в гибрид обезьяны и ящерицы. И всё же моё золотое время уже минуло. Мир ждёт других героев, способных привести загнивающее магическое общество в свежий, чистый, не замутнённый косными убеждениями и заплесневелыми идеалами завтрашний день. Этому миру нужен не Геллерт Гринделвальд и не Альбус Дамблдор. И уж точно не свихнувшийся на собственном несовершенстве красноглазый маньяк. Я не скажу, что миру нужны именно вы, мистер Малфой, поскольку от лести дурное послевкусие, а вы сами далеко не идеальны в своём новом амплуа, хотя, видится мне, не из-за каких-то ваших личных недостатков, но скорее под влиянием внешних факторов. В основном, тех самых, которые шипят по-змеиному, - на сей раз старик не улыбнулся, взгляд его оставался серьёзным и внимательным, хотя ни на мгновение беседы не возникало ощущения, будто Геллерт пытается надавить на хозяина взглядом. - Что до ценностей, то вашу преданность мне покупать поздно: свою свободу я уже получил. Ваша же зависит целиком и полностью от вас. И, боюсь, её цена куда выше, чем правильно обработанный кусок древесины.

А вот теперь старик улыбнулся, после чего вновь откинулся на спинку кресла. Поёрзал несколько секунд, устраиваясь поудобнее: право, для него это сиденье было мягче некуда. Можно было расслабиться, получать удовольствие и даже благодушно принять предложение выпить вина, что Геллерт и сделал, но прервать речь при этом не спешил.

- Гоблины - полезнейшие создания, вы не находите, мистер Малфой? Их клиент может быть хоть трижды преступником, осуждаемым поколениями Тёмным магом, проведшим десятилетия в заточении, а они всё равно исправно берегут финансы на его счету, увеличивая их год за годом. В итоге человек, по счастливому стечению обстоятельств получивший назад свою свободу, обнаруживает собственную ячейку в банке доверху набитой галлеонами, вполне способными обеспечить ему безбедную старость в роскоши и довольстве. Отсутствие у меня волшебной палочки упирается лишь в нежелание покидать Британские острова с их дивными погодными условиями и дружелюбными лицами. Не сомневайтесь, мистер Малфой, я был бы крайне признателен, если бы вы, пользуясь своими возможностями, упростили мне процесс приобретения временной волшебной палочки, однако... - старик чуть наклонил голову, прервавшись на полуслове, а потом усмехнулся. - Два авгура, молодой да старый, уселись на соседних ветках да и начали кричать друг на друга - кто кому быстрее смерть напророчит. И не заметили, как пролетавшая мимо окками обоих проглотила. Мы с вами, господин Министр, можем бесконечно долго рассуждать о преданности, ценовой политике и идеалах общества, однако, боюсь, такой разговор затянется не на одну неделю. А у нас с вами не так много времени. Как вы посмотрите, если я предложу поговорить начистоту? Или оный способ ведения деловых переговоров нынче не в цене?


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

04:24 

Беллатрикс Лестрейндж. 2 ноября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ах, эти милые посиделки в старой-доброй компании, привычно предсказуемой своими взаимными уколами, поддёвками и подначками! О, эти изысканные и безыскусные шпильки не в бровь, а в глаз; не в колено, а сразу в задницу! Можно было сколько угодно поливать всех присутствующих ударной дозой отборного яда, специально припасённого для подобного редкого случая, но нельзя было отрицать, что нечто, объединявшее их десять и двадцать лет назад, никуда не исчезло.
А ведь и правда, прошло много лет. И у Беллы в волосах появилась седая прядь, которую она не намеревалась закрашивать, наоборот, старалась подчеркнуть, выделив ей в причёске первый ряд. И у старых господских псов поприбавилось морщин. Но в каждой этой морщине, как и в каждом седом волоске, была целая история, огромный пласт событий, не оставивших равнодушными никого в магической Британии.
Может, у кого-то в их годы осталось значительно больше нервных клеток, имелись дома поуютнее, толпы детишек по углам, подписки на модные журналы и вышитые салфеточки на столах. Зато у них, старых прожжённых убийц, была история, выбитая в камне, выжженная на страницах книг, вырванная клочьями кожи на спинах давно почивших врагов, выписанная кровью на свитке, который прячет на груди сама жизнь. У них было прошлое. Нет - Прошлое! А теперь, благодаря новой политике Волдеморта и удачному местечку под аристократической пятой точкой Люциуса, у них начинало оформляться настоящее. Будущее же всегда зависело только от них самих.
И Беллатрикс искренне недоумевала, отчего же никто из всех этих собравшихся идиотов не позволит себе ликование. Настоящее. Такое, чтобы дрожало стекло, тряслись стены и пол ходил ходуном, - благо в этой гостиной всё настолько было пронизано защитной магией, что даже устрой они здесь оргию, никто по ту сторону двери и лишнего шороха не услышал. Так нет же. Сидели, скукожившись, цедили свой огневиски или что там ещё, перебрасывались дежурными остротами, которым не помешал бы точильный камень, и являли собой жалкий образчик былого величия. А ведь если не они, то кто?
Беллатрикс поднялась с насиженного места, небрежно коснувшись локтя супруга, мол, всё как надо, скоро вернусь. Сама же приблизилась к Макнейру, с поразительным отсутствием деликатности вынула у него из руки бутылку и приложилась к ней, сделав щедрый глоток опаляющей горло жидкости. Вернув бутылку владельцу - что вы, как можно лишать ребёнка любимой цацки? - миссис Лестрейндж наклонилась, жёстко хватанула Макнейра за ворот мантии, дёрнула на себя и на несколько секунд прижалась к его губам. Огневиски к огневиски - как бы не спалить дотла.
- Ничего более едкого после этого с твоих губ уже больше не сорвётся, Уолден, дорогой, - потрепав его по щеке, проговорила Белла. - Я скучала по твоим совершенно неуместным похабным шуткам.
Следующим на очереди был Амикус. Белла сжала его подбородок пальцами, вернув налево-направо, подалась вперёд, прижалась щекой к щеке и замерла так на мгновение. Прежде чем отстраниться, она шепнула, но достаточно громко, чтобы до сидящих поблизости могло донестись:
- Колючий, как всегда, как и прежде, как и следует, - Белла улыбнулась, позволив Кэрроу ощутить это движение щекой, и отступила. - Мне не хватало твоей колкости, Амикус, дорогой.
Кто дальше? Ну, как же! Третий Лестрейндж в этой комнате. Предполагая, что Рабастан скорее самолично заавадится, чем позволит ей подобную вольность, какие только что были продемонстрированы Макнейру и Кэрроу, деверя Белла просто обняла. За шею. Обвила руками, прижавшись всем телом - так, что он мог почувствовать биение пульса - движение крови в жилах. Той крови, в которой бурлила та же магия, что и в нём самом.
- Знакомая дикость и непокорность... непрошибаемость! Кто бы мог подумать, спустя столько-то лет, - Беллатрикс фыркнула, насмешливо заглядывая в лицо младшего Лестрейнджа, в котором всегда чуяла к себе куда больше негативных эмоций, чем положено родственникам. - Даже без этого можно было затосковать.
Миссис Лестрейндж остановилась перед последним из их компании и несколько мгновений смотрела на Люциуса с улыбкой, пытаясь разобраться, скучала ли по нему. А если и да, то по которому из Малфоев - которого знала когда-то давно, ещё до того, как перестала принадлежать дому Блэков, или который стоял в одном ряду с остальными Пожирателями на очередном пире во время чумы под предводительством Короля-Смерти.
- Как ни странно, даже по тебе скучала, Люци, - наконец проговорила Беллатрикс, приблизилась к Малфою, наклонившись к нему, сидящему в кресле, как будто собираясь коснуться губами щеки. Но лишь скользнула дыханием да ароматом духов. Остальное было в далёком прошлом.
Вернувшись на своё местечко на подлокотнике кресла супруга, Беллатрикс положила ладонь ему на плечо, как уже привыкла делать за время его вынужденной слепоты. Оглядев присутствующих, Беллактрикс коротко рассмеялась.
- Ну, что пялитесь, как девственники на мамкину грудь? Продолжайте, прошу вас! У вас так замечательно получается друг друга хаять, цапать и дёргать, что я просто не могу не умиляться!


@темы: XX, Беллатрикс Лестрейндж, Великобритания, ГП, Женщины, Фрагменты

18:12 

Гарри Поттер. Июнь 1996. Лондон, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Отчёт о прошедшей игре. Киев, 15 - 16 сентября. "Devil's bones".

Много текста. Правда много.

@темы: XX, Великобритания, ГП, Игры, которые играют в нас, Мужчины, Фрагменты

16:59 

Геллерт Гринделвальд, 4 ноября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Разденьтесь до пояса, положите вашу одежду и волшебную палочку в углу и садитесь здесь, - старик указал сначала на нужное место в стене у самого выхода, потом в центр комнаты, а сам поднял с песка кинжал и отошёл, чтобы запереть дверь. Почти сразу стало ясно, что многие свечи не просто восковые, но с добавлением каких-то трав. В небольшом подземном помещении не стало душно благодаря правильной вентиляции, однако всё же аромат трав ощущался всё сильнее, расслабляя и внушая спокойствие. - Обхватите руками миску, но не отрывайте её от песка. Вам лишь единожды нужно будет отвести руки - чтобы я смог взять несколько капель вашей крови. Всё остальное время держите её и не отпускайте, это ваша связь с землёй.

Свою волшебную палочку Геллерт оставил там же, где и Виктор. Ритуальная магия не требовала проводника в виде артефакта, наоборот, могла не отозваться, если использовать какое бы то ни было посредство, кроме самого естественного. Гринделвальд разулся, оставив обувь в свободном от песка углу, взял в руки стоявший там же кувшин с водой и, шепнув несколько слов, вылил воду на песок. Жидкость тут же впиталась, и по белому песку начало равномерно расползаться чуть более тёмное пятно: вода, повинуясь воле волшебника, пропитывала его там, где следует, оставив сухим только небольшой круг в центре, где сидел Виктор, стояла чаша и оставалось место для заклинателя. Белый песок на полу символизировал землю; стены, пол и потолок являлись камнем; старая миска была выполнена из древесины; ритуальный кинжал - железо; свечи давали огонь; вода, пропитавшая песок, являлась ещё одним ингредиентом в котле ритуала. Кровь же была единением жизни и смерти, она связывала все элементы воедино, она же и разделяла. Всё это Виктор как выпускник Дурмштранга прекрасно знал, поэтому Геллерт озвучивал иное. Ступив босиком на песок у самого входа, старик чуть тяжеловато опустился на колени и занялся нанесением символов.

- Когда я говорил о необходимости выдержать болезненные ощущения, вас имел в виду в последнюю очередь, Виктор, - не отвлекаясь от символов и не поднимая головы, проговорил Геллерт. - Тёмная магия, как вы знаете, многое требует взамен, но почти всегда - исключительно от того, кто её призывает. Поэтому больно будет мне. Но до самого конца ритуала вы будете сидеть неподвижно и не вмешиваться в процесс, даже если вам покажется, что старик едва выдерживает напряжение. Даже если саму Смерть за моей спиной увидите.

Геллерт коротко взглянул на Виктора и усмехнулся краем рта, но тут же вновь переключил внимание на песок. Несколько минут он не обращался к болгарину, негромко проговаривая или даже напевая положенные части заклинаний. Довольно быстро на песке появился практически ровный круг, занявший почти всю комнату, однако это было лишь начало: предстояло покрыть символами всю его внутреннюю часть.

- Насколько могу судить, именно это - основная модификация ритуала, которую сделал Волдеморт: он упростил сам процесс объединения с другими людьми, взяв больше не от ритуалистики, а от простых Протеевых чар. И он избавил от чувства боли заклинателя - себя, - перенеся её часть на тех, кто принимает метку. Грубейшее и наглое вмешательство в сами основы ритуалистики. Неудивительно, что его метку не так-то сложно уничтожить, если знать ключевые моменты, - продолжая говорить, Гринделвальд не отвлекался от символов, вычерчивая их уверенно, умело и аккуратно. - Но чары объединения не могут обойтись без физической боли. Заклинатель не просто обращается к Тёмной магии, он в некотором роде привязывает к себе другого волшебника, частично подчиняет его магию своей. Боль - разумная и честная плата за власть, которую может дать подобная связь. Помимо прочего, волшебники редко когда отказываются от шанса подчеркнуть собственные болезненные ощущения. Прекрасный психологический ход: показать другому человеку, что испытываешь боль ради того, чтобы возникло магическое сродство. Зарождаемое в это время чувство вины и благодарности лишь усиливает магический эффект.

Небольшая лекция от опытного волшебника молодому не была попыткой произвести впечатление. Геллерт импровизировал. В какой-то момент он осознал, что следует рассказать об этой маленькой психологической хитрости, подарить Виктору ещё немного откровенности, пусть даже честности в подобного рода нюансах волшебники, владеющие тонкостями древней магии, предпочитали не проявлять. В глубине души старик уже склонялся к тому, чтобы однажды предложить именно этому молодому волшебнику передать свои знания и опыт, так почему бы не начать сейчас?

- С этого момента молчите, - отдал указание Геллерт. Тем временем, символы покрыли весь влажный песок, а старик оказался в центре круга, не без труда усевшись напротив Крама в неком подобии упрощённой позы лотоса. Ритуальный кинжал остался лежать возле миски, а Гринделвальд накрыл своими ладонями руки Виктора, опустил веки и нараспев начал читать заклинания на давно забытом языке, отдельные фрагменты которого знали только такие же, как и он, ценители традиционных искусств. Белый песок, изрисованный символами и рунами, полностью высох точно в тот же момент, когда голос старика смолк. Подняв ритуальный кинжал, Гринделвальд провёл лезвием по своей левой ладони, перевернув её над миской. Кровь довольно быстро покрыла дно, и тогда волшебник сжал руку в кулак: остановить кровотечение так было невозможно, конечно, но немного уменьшить - вполне.

Подав знак Виктору, чтобы тот выпустил миску, Гринделвальд чуть надрезал кожу на безымянном пальце Крама и, сдавив, дождался, пока в его собственную кровь упадут три капли крови болгарина. Это Геллерт принимал Виктора в свою "семью", а не наоборот. Это кровь Виктора должна была раствориться и смешаться с кровью заклинателя. Когда болгарин вновь обнял руками миску, старик отложил кинжал в сторону и, немного задевая руки Крама, накрыл миску обеими ладонями, одна из которых продолжала кровоточить.

Ему не нужно было читать книги, чтобы вспомнить нужные слова. Единожды запомненные, они врезались в разум, точно в камень, и не покидали до самого последнего выдоха. Голос Геллерта из негромкого и напевного, усиливаясь, превратился в звучный, поддерживаемый ещё и небольшим эхом. В какой-то момент, не открывая глаз и не прекращая произносить заклинания, Геллерт макнул пальцы правой руки в кровь на дне миски, наклонился вперёд и, всё так же не глядя, провёл подушечками пальцев по коже болгарина в районе солнечного сплетения. Кровь тут же растеклась неопределённым пятном, ничуть не походя на какой-то узор или символ, однако почти сразу же застыла тонкой коркой. Гринделвальд накрыл солнечное сплетение Виктора рукой, не прерывая чтение заклинаний, и замер так примерно на минуту, прежде чем вернуться в прежнюю позу. Кожу под кровавой коркой стягивало и немного пекло, но не сильно: как если бы на свежий порез попал сок лимона.

А старик, вновь опустив руки над миской, продолжал. Глаза под опущенными веками подрагивали, точно в приступе, и в какой-то момент начали трястись руки, накрывавшие миску. На морщинистом лбу выступили капли пота, стекли по вискам, зависнув на дряхлом подбородке. Сквозь побледневшую кожу проступили теперь хорошо заметные вены, а голос, всё ещё звучный и громкий, отдавал хрипотцой: старик трясся, точно сухой осенний лист на ветру, ему явно хотелось сжать зубы и оторвать руки от деревянной миски, но Гринделвальд был неподвижен, и только глаза продолжали дико вращаться под веками да пот стекал. Его колотило с четверть часа, но ни на мгновение старик не открыл глаза, не вытер пот, не прервал чтение, однако ещё через несколько минут руки Геллерта затряслись так сильно, что даже миска, которую всё ещё обхватывал ладонями Виктор, завибрировала, заходила ходуном, как будто в ней было всё средоточие боли, а потом она неожиданно треснула на самом дне, выпуская из себя алый символ жизни и смерти. Крови в миске было не так много, но белый песок вокруг волшебников быстро потемнел: алая жидкость заполнила углубления в нём, и стало понятно, что все символы и руны соединены между собой. Голос Гринделвальда достиг какого-то пика, сорвался на хрип - и смолк. В ту же секунду полыхнули и погасли свечи. В зале повисли полная тишина и тьма.

...Прошла минута или около того - Виктор потерял ощущение времени, - после чего в углу комнаты зажёгся огонёк люмоса. Он чуть дрогнул в руке старика, но тут же стал ярче, а уже через секунду Гринделвальд заклинанием зажёг все свечи, стало светло и хорошо видно, что песок на полу всё так же ослепительно бел и не сохранил ни единого символа; деревянная миска совершенно цела и в ней нет ни следа крови; а старый волшебник, который только что едва не присоединился к Мерлину и Моргане, вполне бодро улыбался, неизвестно как успев обуться и стереть следы пота и усталости с лица.

- Вставайте, Виктор. Всё закончилось, - проговорил Гринделвальд, и хриплый голос выдал то, что не выдало поддерживаемое магией тело: он звучал так, как будто был сорван от долгого напряжения. Впрочем, почему "как будто"? - Вам нужно смыть песок. Пойдёмте, я проведу вас в ближайшую уборную. И не забудьте свою волшебную палочку.

Кровавая корка на груди Крама отчего-то превратилась в песчаную, а под ней - Виктор этого пока не мог видеть, но уже ощущал лёгким и неожиданно приятным магическим покалыванием, - остался небольшой символ в виде прямой линии, вписанной в круг и треугольник.

- И вам следует поторопиться, если не хотите опоздать на первый урок, - с улыбкой добавил старик, кивая на свечи. За мгновение до того, как погаснуть, они выглядели точно так же, как когда двое волшебников вошли. Теперь же они оплыли, словно прошла целая ночь. При этом Крам как будто проспал всё это время - никакой усталости или сонливости он не испытывал. - Уже шестой час утра. В хорошей компании время летит незаметно, не правда ли?


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

02:18 

Фредди Эллис, 25 сентября 2010. Ливерпуль, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В Ливерпуле отличный сидр.
У него густая пена, которая остаётся над верхней губой, как усы.
Но достаточно салфетки, чтобы побриться.
Хотя обычно плюёшь на приличия и слизываешь.
В этом вся фишка.
Изменить мир невозможно как раз потому, что начинать нужно с людей, а они никогда не изменятся.
А вот как можно не менять себя - М. озадачен.
Если бы М. не занимался самосовершенствованием каждый день, каждую свободную минуту, он мог бы не вернуться из комы.
И был бы не в состоянии разобраться с сайтом мух.
И не получил бы письмо от BJ.
Вряд ли это судьбоносное событие в рамках мироздания, но всё же.
Жизнь слишком коротка, чтобы провести её на одном уровне.
К тому же останавливаться слишком опасно.
М. очень рад за BJ.
Найти себя, достигнуть цели - разве не этого ищут все люди?
Впрочем, М. не берётся утверждать - людей он не понимает.
И он это уже однажды писал.
Кажется.
Вот, вот.
Даже в рамках одной переписки повторение не радует.
А если вся жизнь - сплошные повторы?
Как заевшая кинолента.
Меняться надо.
Тогда и мир немного изменится.
Хотя бы вокруг тебя.
А ты изменишься, реагируя на его изменения.
Круговорот.
Что до удивительных способностей, у BJ имеется как минимум одна.
Умение общаться.
Не "общительность", а именно умение.
Во всяком случае, М. это кажется уникальным даром.
М. с нетерпением ожидает пополнения своей пока ещё небольшой Коллекции.
Она пока ещё слишком мала, чтобы рассказывать связные истории.
Но всё впереди благодаря BJ.
М. - философ?
Если только псевдо.
Из BJ философ получился бы получше, чем из М.
Чтобы заниматься разработкой вопросов мироздания, это самое мироздание нужно познать, а BJ повидал всё же больше.
Удачных полётов Биттлу-не-из-Ливерпуля.
Magnus



@темы: Фрагменты, Женщины, Великобритания, XXI

22:34 

Гермиона Грейнджер. 13 - 15 сентября 1995. Хогвартс.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Отчёт о прошедшей игре. Киев, 13 - 15 сентября. "Школа злословия".

читать дальше

@темы: Фрагменты, Игры, которые играют в нас, Женщины, ГП, Великобритания, XX

21:35 

Беллатрикс Лестрейндж. Ночь с 11 на 12 января 1998 года. Стоунхэндж, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Беллатрикс никогда раньше не аппарировала втроём. Вернее, было дело - они с Роди кого-то хватали с двух сторон и синхронно аппарировали в заранее оговорённую точку. Но так, чтобы одной тащить на себе двух здоровенных лбов - нет, не по силушкам ей, до милорда и старого лимонного маразматика далеко. Но в этот момент она даже не задумывалась о том, удастся ли, просто действовала инстинктивно, по наитию, ведомая магией.
Никому не отрезало палец, пятку или даже прядь волос. После бешеной круговерти аппарации все трое вполне надёжно приземлились на расстоянии видимости от ближайших светящихся в темноте окон - та самая деревенька, название которой никак не всплывало в памяти, маячила неподалёку. Даррингтон-что-то-там... Стоунхэндж был в другой стороне - оттуда веяло почти физически ощущаемой магической мощью.
Ледяной ветер скользнул по трём лицам, обдал волшебников недружелюбным приветствием и бросил несколько колких снежинок. До снегопада, впрочем, было далеко, однако уже выпавший ранее снег скрипел под ногами.
- Дальше пешком, - всё так же отрывисто и скупо, как ранее, безэмоционально, выдавливая каждый слог с трудом, потому что гневное клокотание в груди мешало говорить, а от этого дикого вороньего карканья в глубине даже дышать становилось всё труднее. - Минут двадцать.
Дошли за десять. Или шаги выходили шире, а усталость не чувствовалась - как и холод, от которого Беллатрикс, аппарировавшая прямо в домашнем платье, позабыла защититься согревающими чарами, - или время в кои-то веки решило подыграть жалким смертным и не спешило бежать вперёд. Куда уж торопиться? Они и так вот-вот должны были столкнуться с неизбежным.

Воздух беззвучно звенел. Густой, почти осязаемый, он невидимо отделял место силы от территории вокруг, и после какого-то шага казалось, будто минуешь плотную занавесь или толщу воды. Сильный ветер, не утихавший весь путь до Стоунхэнджа, пропал мгновенно - в той же самой условной точке, невидимой глазу. Сопротивления не было, но по коже бежали мурашки, поднимались волоски на руках и шевелились волосы на затылке. И чувствовалось... нечто. Всеобъемлющее. Всепоглощающее. Великое. Мощное. Глубокое. И древнее - куда более древнее, чем камни вокруг.
Магия. Магия, которая была знакома всякому чистокровному, имеющему представление о фамильных заклятиях, держащих стены семейных владений. Магия, пульсирующая в венах всякого волшебника, хотя бы единожды прислушивавшегося к собственным чувствам. Магия, способная изменить мир. Магия, сама являющаяся частью мира. Целым миром.
Магия... и что-то ещё. Или не "что-то", а "какая-то" - всё ещё магия, но иная, незнакомая, чуждая...

Тело Родольфуса Лестрейнджа безвольной кучей валялось в нескольких метрах от одного из крупных камней, составлявших круг. Ещё тёплое, не успевшее лишиться всей крови - та растеклась по холодной земле и очень отчётливо виднелась на белом снегу, припорошившем землю. Странно, но на снегу не было ни единого следа, кроме тех, что оставили трое только что пришедших волшебников, однако и поверх тела Родольфуса снега не было. Как будто специально для того, чтобы можно было наблюдать за постепенно растущей алой лужей.
Камни позади тела были забрызганы кровью - почти красиво.
Голова валялась в десятке шагов от тела, и на застывшем лице бывшего главы рода Лестрейндж навсегда замерло выражение... Нет, не ужаса и не страха. Удивления.
Судя по тому, как выглядели остатки шеи, голову не отрубили, но словно оторвали одним движением, направленным со стороны центра круга - об этом говорили брызги крови на камнях. Вот только Пожиратели Смерти, убийцы и опытные по части причинения увечий волшебники никак не могли припомнить ни одного заклинания, способного привести к подобному результату.

Беллатрикс остановилась в центре круга камней, не приближаясь к телу Родольфуса. Луна не спешила выбраться из-за туч, но почему-то всё вокруг было видно с детальной точностью. Каждый камень. Каждый излом мёртвого тела. Каждая капля крови.
И полное отсутствие следов на белом снегу. Нетронутом, девственном и издевательски белом. Как смерть.


@темы: Фрагменты, Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, XX

19:50 

Фиренце. 14 января 1998 года. Хогвартс, Шотландия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Фиренце сокрушённо покачал головой, когда Нимфадора упомянула убийство.
- Вы, люди, независимо от наличия в вас магического дара, слишком легко отнимаете жизнь у себе подобных. Казалось бы, магглы живут меньше столетия, вы, волшебники, хоть и больше, но всё равно очень мало по сравнению с некоторыми другими существами. И уж точно ваша жизнь подобна вспышке света в масштабах возраста вселенной, - Фиренце говорил ничуть не снисходительно, но с мягким укором и некоторым удивлением в негромком голосе. - И всё же вы отбираете жизни так, как если бы в вашем распоряжении было всё время мира и бессмертие.
Кентавр вздохнул одновременно всем телом и дёрнул белым хвостом. Несколько светлячков, прятавшихся в траве, от этого движения вспорхнули и начали кружиться над головами собеседников.
- Мы, кентавры, не так много знаем о местах силы, как о звёздах, Нимфадора Тонкс, но всё же больше, чем о дне морском или деяниях человеческих, - начал Фиренце спокойно и размеренно, как он обычно рассказывал студентам о том, что знал. - И действительно, звёзды, планеты, их положение на небосводе, всякая комета и любое изменение в движениях небесных тел влияют на место силы, как Луна влияет на приливы и отливы в земных морях. Взаимосвязь эта очень сложна, и мне не хватило бы слов вашего языка, Нимфадора Тонкс, чтобы объяснить тебе все её детали. Могу лишь подтвердить, что той ночью в месте силы, называемом Стоунхенджем, действительно не был способен колдовать никто из смертных.
Светлячки, немного покружившись, успокоились и вернулись в траву. Только один из них - самый любопытный, должно быть, - не побоялся подлететь совсем близко к Тонкс и устроиться на её плече, не переставая мерцать тёплым светом.
- Когда тысячелетия тому назад волшебники древности сначала вырыли ров, возвели деревянное сооружение, а после и каменный кромлех, это место уже было средоточием великой силы. Именно потому и потребовалось удерживать её при помощи кости, древа и камня, как и в других кромлехах по всей земле. Средоточие магической силы в названном тобой месте столь велико, что обращаться к ней можно лишь в определённые дни и далеко не со всякой целью. В один день можно просить о рождении, в другой - о здравии, в третий - о плодородии, в четвёртый - о мире. Притом просить правильно. И таких дней в году очень мало, всё больше тех, когда в каменном кругу можно лишь очищать разум, а то и вовсе не стоит прибегать к магии, - продолжал свой рассказ Фиренце. - Любой, подобный тебе, кто рискнул бы колдовать в ночь на двенадцатое января по вашему летосчислению, не смог бы управлять призванной им силой. Вероятнее всего, у него не просто ничего бы не вышло, но его ждала бы мучительная смерть от магического потока, который ему не хватило бы сил удержать.


@темы: ГП, Великобритания, XX, Мужчины, Фрагменты

La mascarade

главная