• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: xx (список заголовков)
19:08 

Адриан Веронезе. 1999. Италия, Рим.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Могут ли глаза походить не на тёмные омуты, полные тайн, не на светлые небеса, сияющие жизнью, не на мутные туманы, уносящие в бесконечность, не на мерцающие звёзды, подмигивающие редким счастливцам, не на десятки других эпитетов и метафор, коими люди награждали их за многие века своего существования; могут ли глаза походить на свободу? Могут: я вижу перед собой такие. Выразительных, красивых и зовущих глаз много, но глаз, в глубине которых пышет свобода, как неугасимое пламя, - таких я больше ни у кого не встречал. Почти каждый день они смотрят на меня сверху вниз, хотя, казалось бы, находятся на той же высоте, что и мои глаза. Сверху вниз, пронизывая насквозь, заставляя исчезнуть все мысли, кроме одной: «Он прекрасен!»

Он прекрасен. Нет, он великолепен, божественен той неземной красотой, о какой слагали стихи и песни, рассказывали легенды и сказки, передаваемые из уст в уста, какую так сложно встретить в этом поистине уродливом мире.
Он прекрасен. Каждый жест его подобен движению в страстном танце, каждая улыбка его одаривает райским блаженством, каждое слово, слетающее с уст его, само по себе – поэзия.
Он прекрасен. В нём нет ни единого изъяна; всё в нём – скулы, линия бровей, тонкий нос, всегда чуть иронично улыбающиеся губы, глаза, подбородок, ресницы, волосы, шея, руки, плечи – всё в нём является совершенством, недоступным ни одному богу любой античной державы или современной религии.

Он прекрасен. Что бы он ни делал, все его движения наполнены грацией и изяществом, коим позавидует любой человек, способный ценить истинную красоту. Он мог бы бросать уголь в топку поезда, грузить тюки с рыбьими потрохами в мусоровоз, орудовать лопатой на забросанном навозом поле, рубить головы неверным и преступникам, чистить обувь в подземном переходе у ближайшей станции метро, но при этом всё равно оставаться непередаваемо прекрасным. Впрочем, вряд ли бы столь совершенному созданию пришло в голову заниматься столь грязной работой, если ему достаточно просто изредка показываться пред ясны очи осчастливленных зрителей, изгибать идеальные губы в подобии чуть ироничной лёгкой улыбки, поводить плечами, словно сбрасывая с них груз несуществующих сложностей, и - петь. Всё, что угодно, никто ведь не вслушивается в слова. Он мог бы исполнять пошлые частушки, военные марши или куплеты портовых шлюх, всё равно любой в зрительном зале онемел бы от восторга и не посмел ни единым звуком, ни коротким жестом, ни даже лишним вздохом испортить плавное течение волшебного голоса.

Он прекрасен. Каждый раз, когда я вижу его, в моих жилах стынет кровь, сердце начинает биться в истерическом припадке, зрачки сужаются, а лёгкие целыми минутами отказываются впускать в себя воздух. Каждый раз, когда я вижу его, мне становится всё печальнее и больнее от той мысли, что он может достаться кому-нибудь из той грязной серости, что растекается за порогом личных комнат; кому-нибудь неосторожному, непонятливому, невнимательному, не умеющему ценить прекрасное. Поэтому я не могу сдержаться, когда к нему подходит с жеманной улыбочкой очередная поклонница, подносит мерзенький букет цветов и суёт свою вонючую ручищу в его неповторимую ладонь, требуя, чтобы он поднёс грязь к святой чистоте своих губ. Не могу сдержаться, когда его разглядывают прищуренные пошлые глаза толстого сноба, взгляд которого оценивает совершенство, как простой товар, как картошку, поросят или яблоки. Не могу сдержаться, когда князья и бароны, графини и королевы, шейхи и царицы припадают к его ногам, моля одарить их ночью, днём, часом, минутой своего внимания или хотя бы коротким поцелуем.

Никогда не мог сдержаться. Даже когда под моими руками, выплюнув последнее дыхание, затихла неизвестно уже какая по счёту недостойная его любви женщина, даже когда меня схватили под руки и потащили куда-то прочь от её трупа, не дав стереть с её лица так и не исчезнувшее выражение желания, когда бросили на жёсткий каменный пол, я всё ещё не пожалел о содеянном. И никогда не пожалею, ибо всё это было совершено ради него. Ради его невинной чистоты, красоты и великолепия.
У меня могут отнять свободу – я увижу её в его глазах. Меня могут морить голодом и жаждой, могут унести из камеры жёсткую койку и разломать унитаз, могут поносить и проклинать – мне всё равно. Лишь бы не отнимали возможность видеть его, прекрасного, неземного и великолепного - лишь бы оставили на стене зеркало…

@темы: XX, Италия, Маски, Мужчины

01:41 

Анна и Стас. 195*-1999. Москва, Россия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Когда она решила, что умрёт в день своего сорокалетия, сразу стало намного легче жить. До сих пор её нещадно терзали мысли о том, что однажды она состарится, превратится из молодой красивой женщины в немощное сморщенное тело, способное лишь на поглощение пищи, испражнение жидкостей и вялое шевеление конечностями. Теперь же выходило так, что умрёт она задолго до того, как утратит возможность выглядеть более-менее достойно и сама за собой ухаживать. Сперва она думала ограничиться тридцатью годами, но, пересмотрев старые фотографии бабушек-прабабушек и взглянув мельком на свою мать, поняла, что благодаря генам и собственным умелым ручкам в тридцать будет выглядеть не старше двадцати с небольшим, да и в четыре десятка годков вполне себе ничего останется. Но дальше - ни-ни!

Когда она решила, что умрёт в сорок лет, сразу стало намного проще. Раньше казалось, что жизнь почти бесконечно длинная, и никуда не нужно торопиться с познанием всех её прелестей - успеется. Но в то же время было постоянное ощущение, что жизнь коротка, что она может оборваться в любой момент, а потому нужно всенепременно успеть испробовать всё-всё-всё, узнать то, чего она не знает и позволить себе столько слабостей и искушений, сколько может выдержать тело. Теперь оба глупых предрассудка остались далеко в прошлом. Она совершенно точно знала, сколько ей осталось ходить по планете, а потому могла составить чёткий план развлечений и искушений, чтобы одновременно и не распаляться на несколько десятков занятий, но и не прибывать в состоянии пассивного ничегонеделания.

Когда она решила, что умрёт в день своего сорокалетия, вслед за этим решением последовали другие, логично связанные с первым, точно такие же чёткие, ясные, а потому просто-таки гениальные, а ведь всё гениальное - просто. Она совершенно точно определилась, что никогда и ни за что ни в кого не влюбится. Не будет романтических встреч под луной, беззвучных рыданий в подушку, подсчётов расходов на свадьбу и составления брачного контракта. Зачем все эти сложности, зачем такой риск? Она достаточно много слышала печальных историй о несчастной любви и о том, как некоторые не слишком сильные духом влюблённые особы наглатывались таблеток или перерезали вены в ванной. А так как она была девушкой весьма впечатлительной и при этом не обладала особо сильным характером, она чётко сознавала, что такой печальный исход вполне возможен, а этого она допустить не могла, иначе как же тогда её решение умереть ровно в сорок?

Когда она решила, что умрёт в сорок лет, многие вопросы тут же сошли на нет. В детстве она играла со своими красивыми куклами в дочки-матери и представляла себе, как однажды к ней приедет прекрасный принц, женится и сделает ей очаровательную дочку, которой всегда будет пять лет, с самого рождения и до самой смерти - чтобы благополучно миновать период пелёнок-распашонок, но и не достичь подросткового максимализма с переходным возрастом вкупе. Поэтому она отметила в своём мысленном списке дел, которые никогда не стоит даже начинать, пунктик "не иметь детей". Ведь дети мало того, что отнимают кучу драгоценного времени, которого до сорокалетия на самом-то деле не так уж много, но ещё и требуют от тебя потом определённой доли ответственности, например, ухода за будущими внуками, а этого она себе позволить никак не могла, потому что в сорок лет должна умереть. Так куда тут внуки?

Когда она решила, что умрёт в день своего сорокалетия, за окном светило ласковое весеннее солнце, из колонок звучала любимая лёгкая музыка, пальцы обнимали стакан с прохладным соком из свежевыжатых апельсина и грейпфрута в соотношении два к одному, под ухом кое-как держалась телефонная трубка, из которой доносился восторженный голос очередного поклонника, а настроение грозило вот-вот дотянуться до одной из самых высоких шкал, какие только существуют. Она записала все свои мысли и ощущения в потрёпанную кожаную тетрадь, чтобы потом никто не обвинил её, будто она приняла столь важное решение в плохом настроении, состоянии затяжной депрессии или после тяжёлого разрыва со своей половиной. Ей было потрясающе хорошо и весело, и эти чувства усилились вдвое, когда она выбрала день своей смерти.

Она была по-своему счастлива в эту минуту и много минут, часов, дней, недель, месяцев и лет после.


Когда ей было двадцать три, она уже знала вкус почти всех алкогольных напитков, имела какое-никакое представление о наркотическом кайфе и разбиралась в дорогих сигаретах. Она получала невыразимое удовольствие, когда первый раз пробовала эти мерзости, как сама их называла, но потом тут же теряла к ним интерес.

Когда ей было двадцать семь, она по уши влюбилась в своего начальника. Он был вдвое старше, женат и имел троих детей. Она по утрам громко хохотала, лёжа на подушке лицом вверх, показывала язык луне, когда прогуливалась по ночам в полном одиночестве или с каким-нибудь из недолгих приятелей, и составляла в два столбика список всех достоинств и недостатков любимого начальника, после чего, тихонько хихикая, нещадно вымарывала пункт "невероятно хорош в постели", потому как абсолютно не имела представления о том, является ли это правдой.

Когда ей было тридцать, она подобрала на улице бездомного котёнка, притащила его к себе домой, вымыла, обзаведшись десятком кровоточащих царапин, накормила и привела в божеский вид. Котёнок оказался невероятно хорош, до безобразия обаятелен и совершенно паскуден, от чего она умудрялась одновременно и приходить в восторг, и наливаться оправданной злобой. Она назвала кота Сынок, чем шокировала свою мать, только в тот момент окончательно потерявшую надежду увидеть внуков.

Когда ей было тридцать два, она встретила меня. Меня звали Стас, мне только-только исполнилось шестнадцать, я окольными путями уехал из родного города в столицу на заработки, не оставив за спиной ровным счётом ничего, что было мне дорого. К тому времени, как её тёмно-зелёный "опель" слегка подпихнул меня под бок, я успел нажиться почти зажившим фингалом, сломанным ребром, московским акцентом и несколькими сотнями зелёных хмурых дядек в кармане.

Когда ей было тридцать три, она таки свыклась с мыслью, что куда проще поселить меня в своей квартире, нежели чуть ли не каждый день ждать, пока я приеду с окраины к ней в центр, чтобы очередной раз ублажить до состояния полного изнеможения. Нет, вы не подумайте ничего "такого", я ведь просто массаж ей делал. Ну и завтрак иногда, если она допоздна задерживалась на работе и вечером бухалась в постель без сил.

Когда ей было тридцать четыре, она заявила, что я массажист от бога и повар от дьявола, но всё равно попросила принести кофе в постель, а когда я выполнил её распоряжение в буквальном смысле, в постель то бишь, она минут десять хохотала как полоумная, спрятав лицо в подушку, забавно повизгивая и утирая потом кулаком слёзы смеха с пока ещё сонных глаз.

Когда ей было тридцать пять, она рассказала мне о своём решении умереть в сорок, удивилась тому, что я отреагировал на это всего лишь пожатием плеч, и долго потом выспрашивала, почему я не был шокирован, почему не стал её отговаривать и неужели я её совсем не ценю, на что я отвечал, что, конечно, ценю и именно поэтому уважаю её выбор.

Когда ей было тридцать шесть, она снова упомянула о своём решении, впервые за прошедший год, и спросила меня, а можно ли, не совершая самоубийства, просто взять и умереть тогда, когда захочешь. Я предложил убить её. Она назвала меня психом, рассмеялась, потрепала по волосам, разделась до пояса и попросила размять затёкшую спину.

Я был по-своему счастлив тогда и несколько лет после, живя вместе со странной женщиной, ставшей мне не то сестрой, не то спутницей жизни, с которой можно было без задней мысли поцеловаться перед сном в губы или проспать всю ночь в обнимку, не беспокоясь о том, что что-то может пойти не так, не в ту степь и не по той дороге.

На её сороковой день рождения я подарил ей её мечту. Пуля оставила меж её бровей ровнёхонькую небольшую дырочку, похожую на третий глаз.
В её завещании было указано только моё имя, хотя я никогда не просил её об этом, да и она сама не заводила разговор на подобные темы. Нотариус вручил мне запечатанное письмо, написанное ею четыре года назад; на светло-бежевым листе её небрежным, но при этом изящным почерком были написаны только пять слов: "спасибо, что убьёшь меня, дарлинг". Я подумал, что когда она называла меня психом, она вовсе не шутила.


Знаете, доктор, она, пожалуй, была права. Иначе я бы не сидел сейчас перед вами, который раз объясняя свою версию произошедшего. До сих пор не понимаю, почему меня не осудили, а признали невменяемым. Странно. Впрочем, нет, так оно и есть, я псих.
Только сумасшедшим дано исполнять чужие мечты.


@темы: XX, Женщины, Маски, Мужчины, Россия

16:03 

Василиса и Константин. 1999. Московия, Русь-матушка.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Седьмой раз подряд за последние пять минут она попыталась проникнуть в зал заседаний, но снова потерпела неудачу, отделавшись синяками на обоих запястьях (двое детин одинаковых с лица выставляли её за дверь довольно осторожно, но явно недооценили свои собственные силы), испорченным настроением и приступом здоровой злости. Поругавшись для порядка себе под нос, девушка оглянулась по сторонам, убедилась, что никого нет, и наклонилась к двери, приникнув к замочной скважине, сквозь которую вполне можно было разглядеть, что происходит в зале заседаний, где собрались уже почти все приглашённые. Пустыми оставались лишь несколько стульев по обеим сторонам длинного стола, да высокое кресло во главе. Гости о чём-то приглушённо переговаривались (до неё долетали лишь обрывки фраз), шутили, смеялись, изредка явно переругивались, какая-то вспыльчивая кикимора даже умудрилась метнуть в соседа то ли комком болотной тины, то ли полусгнившим цветком кувшинки.

Под лопаткой засвербило. Девушка передёрнула плечами, не желая отвлекаться: по ту сторону двери как раз начали выяснять отношения сидящая в здоровенной бочке зеленоволосая русалка и солидного вида котяра с золотой цепью на шее ("Аки новый русский!" - хихикнула мысленно девушка). Увлечённая этим зрелищем, она ещё трижды передёргивала плечами, прежде чем сообразила, что под лопаткой вовсе даже не чешется - просто кто-то периодически постукивает ей по спине пальцем. Девушка прикрыла глаза, ожидая скорые проблемы, шумно выдохнула и, резко крутанувшись на каблуках, развернулась, почти полностью готовая предстать перед лицом опасности.

Опасность улыбалась. Опасность обаятельно улыбалась во все тридцать два белоснежных зуба, очаровательно сверкала сапфирово-синими ("Ой, мамочки!") глазами и сдувала со лба неуместно упавшую на лоб прядь тёмных волос. Опасность смотрела на девушку сверху вниз, чуть приподняв правильной формы бровь и являя на красивом лице выражение то ли вежливой заинтересованности, то ли умело сдерживаемого смеха. Опасность оказалась чертовски привлекательным молодым мужчиной чуть выше среднего роста, стройным, одетым по последнему писку моды, даже слегка щеголеватым, но при этом кажущимся словно бы сто лет знакомым, как соседский мальчишка, друг по песочнице, к четверти века выросший, похорошевший, добившийся больших успехов, но при этом оставшийся старым добрым знакомым.

- З-здрасьте... - неловко кивнула девушка, чтобы как-то сгладить нависшую над ними паузу. Закинув длинную золотисто-русую косу за спину, она засунула руки в широкие карманы джинсов и теперь стояла, чуть покачиваясь с пяток на носки, всем своим видом демонстрируя, что она тут совсем случайно, не имеет ровным счётом никакого представления о закрытом заседании и вообще просто ждёт подружку, которая пошла припудрить носик.
- И вам добрый вечер, - ещё шире улыбнулся молодой человек ("Ой, како-о-о-ой! Держите меня семеро!"), отчего показался ещё более обаятельным, хотя девушке казалось, что дальше уже и без того некуда. - Вы на ЗаЗаГерС?
- За-за-что? - переспросила она, на несколько секунд от удивления зависнув на кончиках пальцев, а потом шумно шмякнула каблуками ботинок о пол.
- Закрытое Заседание Героев Сказок, - терпеливо, как школьнице, объяснило дивное видение мужеского полу, достав из кармана бейдж и махнув им перед носом девушки, которая, впрочем, не успела прочесть имени своего собеседника.
- Да-да, именно туда. Только меня не пускают, свол...эээ... нехорошие! - вовремя прикусила она язык, чтобы не показаться совсем уж не сказочной, а очень даже а-ля двадцать первый век. - А меня не меньше других волнует проблема потери популярности народных сказок у детей дошкольного и младшего школьного возраста! Разве я виновата, что на это дурацкое заседание приглашали только по одному представителю от каждого рода?! Разве я виновата, что этот старый козёл-профессор мне за доклад на два балла меньше поставил только потому, что ему, видите ли, не по душе мой характер?! А?!

Девушка даже шаг вперёд сделала, едва ли не наступая на внимательно прислушивающегося к её словам молодого человека, словно это он и был пожилой привиредливый Козёл Иванович, которого, кстати, все студенты недолюбливали. Впрочем, девушка тут же сообразила, что не на того ругается, быстро сделала шаг назад и снова принялась нервно покачиваться с пяток на носки, хмуро глядя на стоящего перед ней человека. А тот, не прекращая обаятельно улыбаться, вдруг спросил:
- Простите, а с кем я имею честь?..
- Василиса, - просто ответила она, внутренне охнув ("Надо же, имя узнаёт! Авось понравилась я ему?").
- Василиса Прекрасная? – не то спросил, не то сказал он, на что девушка отреагировала усмешкой.
- Нет, не она.
- Значит, Василиса Премудрая?
- Угу, вы бы это Козлу сказали, - откровенно хихикнула девушка.
- Тогда… - молодой человек задумался, забавно закусив нижнюю губу и подняв глаза к потолку.
- Скорее уж Василиса-вполне-себе-ничего-такая-и-к-тому-же-не-дура, - хмыкнула девушка, а уже через мгновение с удивлением наблюдала, как представительный молодой мужчина держится за живот и покатывается от хохота, утирая тонкими аристократическими пальцами выступившие на красивых глазах слёзы.

Отсмеявшись, случайный знакомый достал из кармана пиджака снежно-белый платок, утёр им мелкие капли влаги с ресниц, вернул платок на место, после чего галантно подал Василисе руку. Девушка возрилась на протянутую ладонь, как Змей-Горыныч на меч-кладенец в руке добра молодца, - так же удивлённо и непонимающе. Но молодой человек терпеливо держал ладонь на весу, так что нужно было как-то реагировать.

- Это в каком смысле? – спросила Василиса, в полной мере осознавая глупость вопроса, но не имея времени придумать хоть что-то пооригинальнее.
- Я приглашаю вас на заседание. В качестве исключения. Вы даже можете зачитать свой доклад наравне с другими приглашёнными, - просто сказал красавец мужчина и приоткрыл дверь в зал. Василиса была так ошарашена, что не нашла ничего лучше, кроме как плюхнуть свою ладошку в протянутую руку и последовать вслед за своим малознакомым собеседником в помещение. А там уже смолкли шум и звук голосов, на них устремились сотни глаз (пар, троек и десятков с носа), и девушка судорожно сглотнула, представив, как после заседания старшая сестра, присутствующая здесь как раз таки по приглашению, с удовольствием придушит родную кровиночку, не озаботившись даже о наличии живой воды в ближайшем аптечном киоске.

Молодой человек тем временем двинулся к противоположному концу зала, где усадил Василису на удобный стул по правую руку от стоящего во главе кресла, больше похожего на уменьшенную копию королевского трона ("Я не верю в любовь с первого взгляда! Не верю! Я не верю! Ой, мамочки, ну какой хорошенький, а?"). Девушка молча (!) присела на самый краешек стула, осторожно поглядывая из-под опущенных ресниц на гостей, которые теперь во все глаза откровенно пялились на неё, словно она и не Василиса-вполне-себе-ничего-такая-и-к-тому-же-не-дура двадцати лет от роду, а Чудо-Юдо какое-нибудь. Впрочем, нет, Чудо-Юдо сидело от неё метрах в десяти и старательно вылупливало большущие глазищи, как и все остальные. Василиса нервно покосилась на своего спутника, но подавилась уже готовым соскользнуть с губ вопросом, когда поняла, что тот уселся в то самое похожее на трон кресло и водрузил на стол возле своей левой руки табличку с надписью «председатель». Девушка кашлянула, пытаясь показать этим звуком одновременно несколько мыслей: а) ах, бессовестный, не мог сразу сказать, а я-то так перед тобой изголялась; б) какая же я дурында, так опростоволоситься перед таким мужчиной, и что он только обо мне подумал; в) всё прощу, только пригласи потом чайку в буфете выпить, а?

Молодой человек обаятельно улыбнулся, глядя только на неё, потом вдруг подмигнул, отчего у Василисы душа в пятки ушла, после чего перевёл взор на остальных участников заседания. Но перед тем, как начать свою речь, которую явно ожидали все остальные, председатель склонился к Василисе и тихим шёпотом, чтобы только она услышала, спросил:
- Пойдём потом кофе выпить, а?
Девушка только кивнула, ослепительно улыбнувшись мужчине своей мечты. Пересталась слегка, наверное, - какой-то старичок-боровичок напротив схватился за сердце, словно увидел не девичью умешку, а волчий оскал. Но Василиса этого не заметила, потому что мужчина всей её жизни тоже улыбнулся, на этот раз как-то даже немного застенчиво, и тихонько добавил:
- Обещаешь?
- Обещаю! – громким шёпотом провозгласила Василиса, чем заработала ещё несколько порций пристальных взглядов.

А председатель тем временем принял серьёзный вид и начал торжественное приветствие, как оно полагается по всем традициям. Только в самом конце своего выступления молодой человек хитро усмехнулся.
- Пожалуй, прежде чем перейти к повестке дня, я представлюсь тем, кто меня ещё не знает, - красавец снова подмигнул Василисе. – Константин Константинович. Бессмертный. Можно просто – Кащей.

Василиса упала со стула.


@темы: XX, Женщины, Маски, Мужчины, Россия

15:15 

Маргарита Седых, 90-е, Москва, Россия - 2000-е, Италия, Испания, Франция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Последние десять лет она носит только белые одежды. Ослепительно-белого цвета в красных цветах или узорах. Всё в её гардеробе – от модной итальянской обуви и фирменного белья до пальто, зонтов, сумочек и шляпок – имеет снежно-белый цвет с алыми рисунками. В середине девяностых, когда она стала приверженкой этого одной ей понятного стиля, находить хорошую одежду белого с красным цветов было не так-то просто; всё-таки это не самое распространённое сочетание, в особенности для пальто, плащей и обуви. Тем более в стране, всего несколько лет назад бывшей составной частью некогда великой державы, а потом в одночасье оказавшейся одной-одинёшеньке меж молотом Европы и наковальней Азии. Десять лет назад даже в столице было сложно с белыми в красных цветах тканями. Тогда она продала однокомнатную квартирку на окраине, доставшуюся ей от покойной бабушки, не ахти какую мебель, несколько старых золотых украшений, купила билет на самолёт, выбрав маршрут методом тыка пальцем в списке ближайших маршрутов и улетела. В Италию, где даже посреди ночи можно было найти новенькие белые босоножки с красным шитьём или тех же цветов красивую шляпку. Всего с несколькими сотнями местных денег в кошельке (беленьком с красными бисеринами) она сменила имя, начала жить так, как ей хотелось, и уже спустя несколько лет могла позволить себе заказывать новые туфли у самых именитых мастеров, придирчиво выбирать платья из десятков моделей всемирно известных кутюрье и почти не вызывать удивления тем, что никогда не одевалась в другие цвета, кроме белого с красными узорами или цветами. Никак иначе. Это – её траур по некогда умершей любви.

Он умирал медленно и красиво, как это описывают в приключенческих романах или снимают в мелодраматических фильмах Нового Света. Он умирал почти картинно, почти – потому что всё происходило на самом деле и отнюдь не было плодом чьего-то воображения. Однако пока он падал, запрокинув голову, словно прощаясь с небом и облаками, раскинув руки, будто желая обнять этот мир напоследок, сердце в её груди успело ударить так много раз, что она сбилась со счёта, а пар, поднявшийся от губ после невольного тихого вскрика, давно растворился в холодном воздухе. Потом об этом случае писали в газетах, используя громкие эпитеты и вычурные фразы, называя его «талантливым, подающим большие надежды студентом», «гордостью университета», «будущим гением, чья жизнь прервалась слишком рано», «надеждой государства», «несчастной жертвой случайной бандитской разборки» и ни слова не упоминая о том, как замечательно он жарил картошку, старательно посыпая её мелко порезанным зелёным луком, как смешно потягивался по утрам, сцепляя пальцы в замок и далеко отводя руки за спину, как забавно прищуривал левый глаз и прикусывал нижнюю губу, когда о чём-то глубоко задумывался, как называл её едва ли не каждый раз другим именем, создавая из самого, в общем-то, обычного сплетения букв многочисленные интересные сочетания, как тихо дышал ей в шею, засыпая по ночам, как планировал заработать много денег, жениться на ней и увезти куда-нибудь, где сможет превратить её жизнь в сказку.

Ничего не написали и о том, как медленно и почти картинно он падал, подняв голову и широко раскинув руки. Она же наблюдала за этим падением, словно всё происходило не с ней, а с кем-то другим, а она была лишь сторонней наблюдательницей, зрительницей нового кинофильма с участием молодых актёров, один из которых не очень-то умело изображал трагическую смерть. И оператор перестарался: уж больно медленно падал главный положительный герой. Когда же его спина наконец коснулась почти нетронутого снега, а из губ вырвался последний хрип, смешанный с алой пеной, она сделала несколько шагов вперёд и потом долго-долго стояла, наблюдая, как на ослепительно-белом полотне рисуются красные узоры и бутоны роз, пионов и каких-то других, доселе незнакомых ей цветов. Она не двигалась, пока скрещивались линии, рождались соцветия и тянулись в разные стороны лепестки. Не двигалась, когда откуда-то с верхних этажей стоящего невдалеке дома раздались какие-то взволнованные возгласы. Не двигалась, когда мороз начал прокрадываться от кончиков пальцев ног вверх до колен и ещё выше. Не двигалась, когда спустя целую вечность приехала визжащая старенькая машина, белая с красным крестом на капоте, и из неё медленно-медленно начали выходить люди. Не двигалась, когда её трясли за плечи, о чём-то спрашивали и тащили неизвестно куда. Для неё всё вокруг превратилось в монохромную киноленту, которую сломанный проектор тянет впятеро медленнее. Пожалуй, впервые по-настоящему она пошевелилась лишь после того, как сошла с трапа самолёта в аэропорту Рима в своём лёгком летнем сарафанчике белого цвета с красными маками.

Сегодня вы могли бы встретить её на улицах Неаполя, где она сейчас живёт, или на одном из модных показов в Италии, Франции и даже России, куда она смогла ненадолго вернуться лишь спустя семь лет после своего быстрого отъезда. Нередко она бывает на презентациях новых кинолент, особенно тех, что принято называть «арт-хаус», хотя предпочитает всё же фестивали ретро-фильмов, испытывая некую болезненную радость от просмотра чёрно-белого кино. Или поищите её на Ибице в одном из прибрежных кафе, откуда круглые сутки доносятся мелодичные звуки приятного чиллаута, - там она бывает почти каждое лето. Поверьте, встретить её не так сложно, а узнать и того проще. Хотите, я угадаю, какой будет ваша первая мысль о ней? Вы ей посочувствуете или даже пожалете, если, конечно, знаете историю её жизни. А если не знаете, то подумаете: «Как странно, почему эта красивая женщина в одеждах белого цвета с красными цветами или узорами осознанно сделала себя старой девой в неполные тридцать?». Быть может, вы даже тихонько проговорите это себе под нос. Тогда кто-нибудь из стоящих рядом людей, имеющих куда большее представление о её персоне, нежели вы, наклонится к самому вашему уху и поведает то, что знает сам. Тогда вы взглянете на неё второй раз, удивитесь и позавидуете ей. Да-да, позавидуете. Потому что никогда не сможете быть настолько же счастливы в жизни, как она – в своём белом трауре. Белом с красными цветами или узорами.


@темы: XX, XXI, Женщины, Испания, Италия, Маски, Россия, Франция

18:53 

Сальватор. Июнь 1999. Санкт-Петербург, Россия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Стасу всегда нравилось в музеях. В них дышалось на удивление свободно, хотя почему-то большинство людей утверждало, что в музеях и галереях какой-то спёртый воздух, наполненный то запахом красок, то тонким налётом никогда толком не исчезающей пыли. Но именно в этих неделимых составляющих музеев и картинных галерей Стас находил для себя неуловимое очарование. Стоя перед той или иной картиной или скользя взглядом по прячущемуся за толстым стеклом предмету, он ощущал веяние времени, этого вечного стража жизни, чьей профессией испокон веков было менять привычный уклад, разрывать в клочья старое, порождать что-то доселе неизвестное и всегда двигаться вперёд, катить по наклонной плоскости голубой шарик с пятнами зелёного и белого. Только в местах, хранивших остатки чего-то давнего, с трудом дошедшего до третьего тысячелетия, можно было почувствовать дыхание времени настолько сильно и при этом не прикладывая никаких особенных усилий. Именно это и нравилось Стасу. Должно быть, потому он и планировал в начале июня, сдав выпускные экзамены, подать документы на исторический факультет.

Прохладная рука Марины, отвлекая от раздумий, легла на предплечье и мягко повлекла за собой, увела от манекена, на котором был представлен образец парадного наряда флорентийского мужчины времён Лоренцо Медичи. Стас словил себя на мысли, что в этом наряде было нечто неправильное, не полностью соотвествующее времени. Он не успел разобраться, что именно: слишком яркий цвет, излишне вычурная вышивка или что-то ещё, - юноша не слишком хорошо разбирался в одежде разных времён и народов, да и не успел он толком присмотреться, влекомый мягкой девичьей ладошкой. Однако ощущение неправильности не исчезло, оно поселилось где-то на задворках сознания, не слишком понятное, но от того ещё более явное. Оно чем-то походило на недоброе предчувствие, когда вроде бы ничего не должно случиться, но где-то в глубине души что-то дёргает за туго натянутые нити. Но если недоброе предчувствие всегда приносило с собой беспокойство, то это, доселе незнакомое ощущение, веяло чем-то странно приятным, хоть и совершенно непонятным.

- Смотри, - губы Марины почти что коснулись его уха, когда она наклонилась поближе и тихонько зашептала, чтобы своим смешливым голосом не обратить на них лишнего внимания других посетителей музея. - Образец чаши для омовения рук. Не могу себе представить, что в те годы только-только появилась вилка, а до этого люди, даже самые знатные, попросту хватали еду руками!
Стас лениво скользнул взглядом по стоящей посудине, на этот раз не скрытой стеклянной перегородкой, попутно рассказывая Маринке о ещё каких-то интересных деталях ренессанских застолий, как вдруг его глаза почему-то остановились на кубке, стоящем чуть в стороне от сосуда для омовения рук. Потускневшего серебра кубок был, в сущности, ничем не примечателен. Во всяком случае, не более той же "бадьи" для мытья рук или установленной на специальной подставке тарелки. Но Стас не мог отвести от кубка глаз, его притягивало к нему, манило, а непонятное чувство неправильности, рождённое при взгляде на мужской наряд, теперь сменилось чётким ощущением узнавания. Юноша замолчал, прервав свой рассказ на полуслове, и Марина вопросительно посмотрела на своего спутника, не понимая, почему он замолчал. А Стас всё смотрел на этот кубок и почему-то видел, как подносит его к своим губам, ощущая приятную прохладу металла и вкус вина, видел, как мерцают в глубине алого напитка отблески многочисленных свечей, видел, как после его губ на краю бокала остался едва заметный след - как бы ни были хороши салфетки, даже они не всегда помогают...

- Стас? - Марина коснулась его руки, желая привлечь внимание. Раньше он всегда чуть вздрагивал, когда она неожиданно дотрагивалась до него, старательно пытался скрыть свою реакцию и совершенно не имел представления о том, что Марина-то отлично всё понимает и что специально порой позволяет своим пальцам скользнуть по его ладони. Стас вздрогнул и сейчас, только девушка отчего-то осознала, что причиной тому было вовсе не её прикосновение, которого юноша, казалось бы, даже не заметил. Он впился взглядом в потемневшее от времени жалкое подобие бокала, побледнел, дрожал всем телом, словно его трясло в лихорадке или горячечном бреду, а его губы, поблекшие, словно лишившиеся сразу всей крови, судорожно двигались, что-то беззвучно бормоча. Марина взволнованно потрясла его за плечо, но Стас даже не обернулся. Всё так же глядя на кубок, он наконец начал произносить рвущиеся изнутри слова вслух. Вот только Маринка ничего не поняла. Она, конечно, знала, что Стасу всегда хорошо давались языки, но кроме обязательного в школе английского и немецкого (по собственной инициативе), юноша не учил других языков. А сейчас он бормотал непонятно что на каком-то странном подобии итальянского, насколько могла судить девушка. Несколько раз с его уст сорвались явно имена и фамилии - уж точно итальянские, даже её скудные познания в лингвистике позволили Марине это понять, - среди которых он с каким-то едва уловимым уважением в голосе вспомнил и того, чьим именем всего пятью минутами ранее называл всю эпоху. Стас всё бормотал, мутнея взглядом, а потом вдруг резко рванул руку вперёд, схватил кубок и сжал его бледными пальцами, которые знали - или помнили, - как прохлада сосуда ложится в ладонь.

- Ты что делаешь?! - в шоке прошипела Маринка, одной рукой тряся Стаса, а другой стараясь разжать его тонкие пальцы, в глубине души надеясь, что в музее нет камер наблюдения и никто не заметит этой выходки. - Стас, прекрати!
Юноша выпустил кубок из рук так же неожиданно, как и схватил его. Ещё несколько десятков томительно долгих секунд он смотрел на Марину мутным взором, в котором пряталось нечто непонятное девушке, нечто, никогда ранее не виденное ею в этих карих омутах, всегда таких спокойных, добрых и родных, а теперь вдруг забурливших с незнакомой страстью. Стас моргнул - и туман исчез из его глаз, как будто его и не было. Взглянув на Марину как-то по-другому, нежели раньше, юноша мотнул головой и рассеянно улыбнулся.
- Ты что это? - всё ещё подозрительно спросила девушка, цепляя друга под руку с явным намерением не отпускать его до тех пор, пока они не выйдёт из этого чёртового музея.
- Да так, показалось, - пробормотал Стас, послушно идя вслед за девушкой. - Не бери в голову, Маринка.

Она ещё раз покосилась на него, но промолчала. Каблуки её модных туфелек бодро отстучали по зеркальному паркету до самого выхода, откуда уже маняще веяло прохладой, свежим весенним воздухом и где ничто не напоминало об этой давящей пыльной спёртости, которую Марина никогда не любила. А Стас даже не заметил, как с его лица постепенно сползла улыбка, как будто стекла мелкой каплей по стеклу - медленно, оставляя за собой нечёткий след. Его рука всё ещё помнила прохладу кубка, в глаза бросались отражённые вином отблески свечей, а перед мысленным взором вставали яркие, невозможно реальные образы и в памяти всплывали слова на почему-то знакомом языке, чьи-то странно знакомые лица, вкусы, запахи, ощущения, звуки, - всё то, что он по какой-то непонятной причине забыл и что теперь возвращалось одним большим снежным комом, грозящим раздавить его, простого выпусника обычной школы, абсолютно не имеющего понятия о том, какой был вкус лучших флорентийских вин...

- Это он, точно он, - Игорь уверенно улыбнулся, следя взглядом за неуверенно шагающим по улице молодым человеком. - Я уверен в этом. У мальчика всегда была тяга к искусству, сколько его помню. Немудрено, что память начала возвращаться к нему именно здесь.
Клара молча хмыкнула, достала из бардачка пачку "Голуаз" и закурила, не дожидаясь, пока Игорь предложит ей зажигалку.
- Староват он для обретения памяти, - женщина выпустила колечко дыма в лицо Игорю и усмехнулась. - Боюсь, в таком возрасте он может принять её за проявления какого-нибудь психического заболевания с залихвастым названьицем. А уж когда сны начнутся...
- Не староват, - возразил её спутник. - А если сам не сообразит, что к чему, мы ему поможем. Не так ли?
- А то у нас есть выбор? Мир-то спасать надо, - женщина невесело усмехнулась, глубоко затянувшись сигаретой. - И всё же я сомневаюсь, что всё пройдёт так просто, как ты рассчитываешь.
- Сомневаешься? А вот сейчас посмотрим... - и Игорь высунул голову в окно.
- Ты же не будешь... - начала Клара, но была прервана.
- Эй, Сальватор! - громко выкрикнул он вслед медленно уходящей парочке и тут же скрылся в кабине.
- Болван, - скупо прокомментировала Клара, покачав головой. - Какой же ты болван, Джиакомо...


Маринка щебетала что-то, но Стас не прислушивался к её словам, полностью погружённый в свои мысли и не свои воспоминания. Не свои? Он просто медленно отмерял шаги, почти ничего не видя и совсем ничего не слыша вокруг. Когда девушка окликала его, он не отвечал, и она просто чуть сильнее сжимала его руку в своей, с беспокойством подумывая о том, что надо будет посоветовать его матери показать парня врачу. А Стас ничего не видел и ничего не слышал. Совсем ничего.
- Эй, Сальватор! - возглас откуда-то из-за спины ворвался в голову ещё одним снежным комом, призванным разрушить то немного уцелевшее, что осталось после первого.
Маринка удивилась, услышав столь редкое для столичной улицы имя, но спустя мгновение была не просто удивлена, ошарашена - когда Стас, неожиданно остановившись и снова вздрогнув, как и тогда, в музее, обернулся и с какой-то внутренней радостью и внешним недоверием произнёс:
- Д-да?


@темы: XX, Маски, Мужчины, Россия, Фрагменты

18:15 

Сибилла. Август 1915. Германия, окрестности Кельна.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ночной ветер запутался в тонких занавесках и с трудом смог освободиться, чтобы продолжить свой путь, неся приятную прохладу от одного окна к другому. Зной долгого августовского дня остался на несколько часов в прошлом и обещал вернуться только с рассветом, до которого ещё что-то около четверти тысяч минут, да и то сменившись уже на предосеннее тепло. Сверчки исполняют полуночную симфонию, сверяясь порой с небесным нотным станом и читая мелодию по нотам звёзд. Утром вернётся жара, но даже в её удушающих объятиях неизменно чувствуется близость осени. Пока я была здесь, почти всё время царила жара, и я думала, что когда начнёт постепенно холодать, пора мне будет покинуть Кельн. До тех пор, пока это случится, можно было немного забыться или хотя бы сделать вид, что я могу так поступить. И просто постоять у распахнутого окна, облокотившись руками о подоконник и глядя в чернильно-чёрную августовскую ночь в россыпи звёзд.

Герр Форсберг подходит сзади. Он всегда приближается со спины, ему нравится чётким жестом перебрасывать мои волосы через плечо на грудь, проводить от лопатки сверху вниз, и когда ладонь коснётся бедра, запечатлеть этот момент поцелуем у основания шеи. Чуть позже его рука скользнёт с бедра на живот – медленно, очень медленно – и начнёт подниматься вверх, а губы тем временем ни на миг не оторовутся от моей кожи. Иногда герр Форсберг просто прячет лицо в моих волосах, и только его руки скользят по телу, рождая волны сладостного удовольствия: этот мужчина вполне мог бы обойтись даже без рук, одним лишь таким скольжением своего несуществующего дыхания по коже доводя женщину до пика наслаждения. У герра Форсберга довольно большой опыт. Что-то около трёхсот лет.

Герр Форсберг подходит сзади, но замирает возле меня, так близко, что я могу ощущать прохладу его тела, но достаточно далеко, чтобы не прикасаться ко мне. Несколько минут мы стоим так, глядя в окно, где каждый видит что-то своё, помимо ночи, звёзд и тщательно подстриженных кустов. Он слушает моё дыхание, запоминает ритм, в котором бьётся сердце, следит за пульсацией тонкой жилки на шее. Как часто он приникал к ней губами, едва удерживаясь в этот момент, чтобы не позволить себе насытиться и совсем другим способом. Но всё-таки ни разу, и я действительно рада, что это не герр Форсберг был тем, за кем я начала охоту в этом городе. Одежду излишне ожесточившегося кровопийцы найдут уже сегодня ночью по соседству с горкой праха – всё, что осталось от вампира после того, как он встретился со мной. Я рада, что это был не герр Форсберг.

Совсем скоро мне нужно уехать из Кельна.

Он сокращает расстояние меж нами и, прижавшись к моей спине, полуобнимает за плечи одной рукой. На миг мне кажется, что Форсберг желает просто ощутить тепло моего иллюзорно живого тела или мягко увлечь к постели, но уже через секунду он чуть отстраняется и, став полубоком ко мне, протягивает небольшой плоский футляр, обшитый тёмной тканью. Вопросительно смотрю на него. «Это подарок на прощание», - герр Форсберг чуть улыбается и машинальным жестом проводит рукой по своим волосам ото лба к затылку. Светлые, как у настоящего арийца, они постоянно норовят упасть на лоб, придав мужественному лицу немного забавное выражение. Слова о прощании вынуждают меня чуть напрячься внутренне и задаться вопросом, откуда он знает и не подозревает ли меня в гибели одного из советников местного Мастера. Напрячься – и тут же расслабиться усилием воли: герр Форсберг не мог ещё узнать об упокоении своего собрата, а прощание означает лишь то, что означает: гастроли заканчиваются, завтра оркестр отправляется в Венгрию. Но мужчине вовсе незачем знать, что труппа по приезде не досчитается одной скрипачки…

Открываю футляр, осторожно приподнимая крышку, и смотрю внутрь, удивлённо разглядывая шикарное бриллиантовое колье, которое и королева не отказалась бы надеть на собственную свадьбу. «Не думаю, что могу принять его, Вернер», - качаю головой и протягиваю закрытый футляр мужчине. Он явно ничуть не сомневался в моём ответе, хмыкает, снова поднимает крышку футляра и достаёт колье. Опять подходит ко мне со спины и, перекинув украшение вперёд, застёгивает на моей шее, после этого, оставив на коже – как раз возле пульсирующей жилки – короткий поцелуй, отстраняется. «Красивые камни должны принадлежать красивым женщинам», - он улыбается; я слышу это по интонации и голосу, хоть и стою к нему спиной. «Красивые камни»… А я вспоминаю совсем другие камни, память обвивается вокруг меня дымкой спирали, уводит за собой мысли и взгляд, и я уже не стою у окна принадлежащего Вернеру дома, а иду босиком вдоль реки, и сердце в моей груди бьётся совершенно по-настоящему…

«Тебе не нравится?» - Вернер, кажется, обращает внимание на мою отстранённость, но расценивает её по-своему, а у меня в ушах звучит совсем другой голос, и руки помнят касание тёплой большой надёжной ладони - другое касание, вовсе не то, что ощущается сейчас. «Мне нравится, Вернер, - улыбаюсь, думая, что никакие драгоценные камни не покажутся мне хоть немногим красивее тех. – Нравится». Он подходит ко мне сзади, обнимает за плечи, мягко разворачивает и целует в губы, и лишь сейчас я понимаю, что он действительно осознаёт, что нам время прощаться. До стоящей посреди комнаты кровати ровно шесть с половиной шагов, и пока мы доберёмся до неё – я знаю – на мне останется одно лишь бриллиантовое колье.

Рада, что тем вампиром был не Вернер.
Завтра я покину Кельн.


@темы: Sibilla, XX, Германия, Дневники, Женщины

03:46 

Беллатрикс Лестрейндж. 31 мая 1974 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Если опустить ресницы низко-низко, но не сжимая век, оставляя тонкие щёлки – бойницы в средневековом замке, сравнительно недавно эволюционировавшем в фамильное поместье; Блэков ли, Лестрейнджей ли, какая разница, если все они одинаковы, - густая пелена их выстроится ровными рядами, заслоняя обзор, словно череда древесных стволов. Вокруг – десятки и сотни опущенных ресниц: тени на щеках – тени на земле, обветренный румянец – редкое позднее цветение на кустарниках, родинка в уголке левого глаза – засохший куст неопределённого происхождения, породистый нос с трепещущими крыльями – упавшая осина с облупленной кожей-корой.
Армия деревянных солдат бодро вышагивает на параде в честь маггловской испуганной девчушки. Рядовые кусты в аккуратных мундирах без пылинки-былинки, хвойные капитаны в тёмно-зелёных мантиях и прочие военные чины – от осины и дуба до бука и граба. Марш-марш, левой! Марш-марш, правой! Равнение на запад – там земля вгрызается в лакомный кусок красного солнечного хлеба, давится, харкает кровью, выплёвывая в небо брызги, стекающие по темнеюще-синей тарелке.
На бешеной скорости – захлёбываться воздухом, не дышать, захлёбываться ветром, смаргивать выступившие слёзы, захлёбываться полётом, лавировать между офицерами в коричнево-зелёных мундирах и мантиях, захлёбываться, захлёбываться, захлёбываться… Распахивать глаза шире, ловя зрачками ветряные иглы, не щурясь – куда уж, вокруг и без того едва можно успеть заметить промежуток среди часто растущих ресниц-деревьев, скользнуть меж них, не соприкоснувшись.
Девчонка показалась впереди и чуть в стороне: зверушка в панике, волки близко, и уже всё равно, что кончики длинных ушей обдираются о ветки кустов, лапы сбиты и вместо выдоха из маленькой груди вырывается полувсхлип-полувсхрип. Бежать-бежать-бежать – даже издалека можно услышать, в каком ритме колотится разрывающееся от страха сердечко. Беги-беги-беги – вторят разрозненные вспышки заклинаний. Рабастан где-то слегка позади и выше, Нарцисса - хрупкий цветочек, вьюнком тонких изящных пальчиков обвивший древко метлы – чуть в стороне, Родольфус – на расстоянии нескольких ударов сердца в полёте и слишком близко.
Отвлеклась, оглянувшись на сестру (ах, способны ли гибкие ветви-лианы обвить хрупкое тельце испуганного зайчишки и сжать до финального хруста или упадут бессильно?), и едва не врезалась в высокий бук, ругнувшись сквозь зубы: сбилась с ритма, утратила зрительный контакт с дичью. И лишь краем глаза – мерцание разноцветных точек, что мгновенно исчезает, стоит только сфокусироваться на нём - заметила летящий всполох заклятья Родольфуса. В неё.
Урок жизни номер мерлин-знает-какой, Белла, мотай на ус или прядку волос, накручивая на пальчик, как делала когда-то в детстве: «Беллатрикс, это вульгарно, избавься от дурной привычки» - «Да, матушка». О, она избавилась от множества вредных привычек, но ещё больше приобрела, ведь чистая кровь – нечто зримо большее, чем хвалёная аристократическая сдержанность, каменное лицо и холодные холёные руки; большее, чем подчёркнутая безэмоциональность, возведённая в энную степень правильность и зазубренные наизусть имена многочисленных достойных предков; большее, чем исполнение того, что должно. Большее.
Урок, Беллатрикс, урок. Не отвлекайся. И никогда – слышишь? – никогда не поворачивайся спиной к врагу, сопернице, конкуренту; к матери, отцу, любим… любовнику. Ни к кому. Никогда. К мужу – в первую очередь.
Метла нарисовала мёртвую петлю, вырвалась из рук и упала где-то недалеко от узкой тропинки, по которой бежала маггла. Беллу бросило в сторону, перевернуло в воздухе, уронило в колючий куст барбариса волшебного (две унции растёртого корня, пять капель сока ягод, смешать с тремя унциями желчи летучей мыши, растворить в настое мелиссы обыкновенной, собранной после новолуния, прикладывать компрессы к коже поверх ушибов – профессор Слагхорн гордился бы её отличной памятью) и вышибло дух. Дышать, оказывается, так трудно, когда тебя кидает спиной на землю, и лишь благодаря колючим веткам куста падение смягчается.
Беллатрикс, кое-как придя в себя, но всё же не прогнав лёгкую марь перед глазами, с трудом приподнялась, усевшись на смятом колючем кусте волшебного боярышника и не рискуя вставать – деревянные солдатики плясали канкан перед глазами, высоко подбрасывая стройные ноги. Помотав головой, отчего в разные стороны полетели застрявшие в волосах листья, она нашла глазами висящего в воздухе неподалёку Родольфуса и впилась в него горящим взором. Не моргая.
«Ах ты ублюдок!» Взъерошенная, всклокоченная, растрёпанная, с пособием по гербологии в волосах, судорожно вцепившаяся пальцами в чудом оставшуюся целой волшебную палочку, в прорванных кое-где маггловских тряпках – левый рукав и вовсе остался висеть где-то в колючках, обнажая руку, на внутренней стороне которой ехидно подмигивала женщине тёмная метка, - с кровоточащей широкой царапиной на бледной (аристократически бледной, к такой-то пуффендуйской матери!) щеке и бешеным взглядом… «Так, значит, вот оно – истинное лицо непрошибаемого галантного занудишки, да?»
Беллатрикс рассмеялась. Согнулась, держась рукой за живот, и расхохоталась, как не делала уже очень давно, много месяцев с тех самых пор, как узнала о том, что её жизнь вскоре превратится в жалкое подобие того, что бы она хотела видеть. Не истерично, не безумно, без надрыва и фальши – искренне, громко, заразительно, весело и даже как будто почти счастливо. Как же всё это смешно, смешно, смешно, по-настоящему смешно, ослепительно смешно, оглушительно смешно. Ведь не рыдать же, право. Хохотать!
Высмеивая всё и вся. Маггловскую зайчишку, воспользовавшуюся коротким промедлением как шансом сбежать, которому не суждено сбыться. Фамильное поместье Лестрейнджей, тёмное, мрачное, неживое, которое она непременно перевернёт с ног на голову, наплевав на все правила и пристойности. Почтенную матушку, столько лет подряд сжимавшую губы в полоску до такой степени, что они стали тонкими. Всё то правильное, нормальное, должное, обязательное, что ожидалось от неё, Цисси и прочих. Дикую охоту, превратившуюся в ознакомление младшей сестрички с тонкостями тёмных великосветских развлечений. Рабастана, Нарциссу, супруга, неожиданно показавшегося в ином, неожиданном, свете, да ещё себя, какой она когда-то была, какой хотела стать, какой никогда уже не будет, какой положено являться, и себя, какая есть; сломанная пиковая королева на зелёном троне – а розы покрасим алым соком из пореза на щеке! Несите терновый венец!
...Как же тут не хохотать?


@темы: Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, Фрагменты, XX

20:42 

Эдита Иммерман (Юдифь Клойзнер при рождении). Март 1936 года. Германия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Каждый день этот коридор, оставаясь неизменным, казался ей иным. Чуть по-другому скрипела восемнадцатая от лестницы половица: вчера она навевала воспоминания о колыбельной бабушки, сегодня звучала подобно бравурному маршу, а завтра, быть может, следовало ожидать что-то из раннего Моцарта. Чуть по-другому постукивали в стекло ветки вишни; чёрные, влажные, они казались скукоженными и мёртвыми после долгой зимы, но всякий раз, проходя мимо, нельзя было не вспомнить о том, что минует ещё месяц-другой - и тощая замухрыжка превратится в красавицу, расправит лепестки, оживёт. Чуть по-другому звучали голоса из-за дверей: герр Шульц уснул за свежим выпуском газеты (всего лишь вчерашним, прессу в пансион доставляли ежевечерне, заботясь о постояльцах) и оглашал коридор неожиданно звучным для тяжело больного человека храпом; какой-то высокопоставленный австриец, вселившийся всего неделю назад, нервно крутил ручку приёмника, который никак не желал настраиваться в нужной громкости; а пожилой господин из комнаты с окнами на ещё одно вишнёвое дерево нынче дышал уж больно тяжело.
"Вишни будут цвести без него". Почему-то эта мысль, возникшая в тот же момент, когда нога Юдифь привычно наступила на восемнадцатую половицу от лестницы - Моцарт? сегодня? - не удивила, как будто невольное предсказание пророчило не скорую кончину одного из самых давних постояльцев, но дождь в пятницу, переменную облачность или снег в начале весны. Только повеяло холодом, потянуло передёрнуть плечами и ощутить лёгкий укол печали; всерьёз огорчаться она уже успела отвыкнуть.
Входя к своему новому подопечному, Юдифь задержалась на пороге. Не все в пансионе были такими, как он. До сих пор доктор Иммерман определял падчерицу к тем постояльцам, которые не вызывали столь противоречивых чувств, но увольнение фрау Штерн оказалось несколько неожиданным: доктор отлучился в город на выходные, а из всего персонала менее загруженной оказалась именно Юдифь... Так и сложилось. Значит, это правильно. Это её испытание - одно из многих.
- Добрый вечер, герр Раэ, - вежливая улыбка на губах ничем не отличалась от десятков улыбок, которые она дарила другим постояльцам, не таким, как этот. Здесь никого не называли пациентами. Гостями или постояльцами, никак иначе. Как будто слово могло изменить будущее обречённых. - Фрау Штерн переехала и покинула нас. Теперь приглядывать за вами буду я. Меня зовут Эдита Иммерман.
Чужое имя далось легко. Последние лет пять Юдифь даже саму себя в мыслях называла именно так, твёрдо усвоив урок отчима. А постоялец явно руководствовался другими уроками - беглый взгляд на фотографию фюрера в рамке не оставлял простора для воображения. Женщина прошла в комнату, приблизилась к столу и опустила на него поднос с лекарствами и горячим настоем на травах. В отличие от фрау Штерн, она предпочитала несколько раз сбегать вверх-вниз по лестнице, нежели толкать впереди себя тяжёлую тележку, похожую на гроб на колёсах.
- Ваши лекарства. Доктор Иммерман вернётся в понедельник, у вас запланирован повтор пневмоторакса, - отступив на полшага от стола, сестра оправила складку на белой ткани передника, повязанного поверх скромного платья. Форму они здесь тоже не носили, сохраняя иллюзию домашнего очага. Женщине хотелось куда-то деть руки, но не теребить же косу или косынку, пришлось сцепить пальцы в замок, вопросительно глядя на постояльца. - Если вам что-то нужно, вы можете сказать мне.


@темы: XX, Германия, Женщины, Фрагменты

19:39 

Эдита Иммерман (Юдифь Клойзнер при рождении). Июнь 1936 года. Германия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
После полудня был перерыв. Пациенты - постояльцы! - ждали её прихода не раньше обеденного часа, и Юдифь какое-то время провела с книгой, не заметив, как задремала, уронив голову на руки, ничуть не озаботившись тем, что по пробуждении от неудобной позы разболится спина. В распахнутое настежь окно, качая занавески, то и дело заглядывал ветер, принося ароматы цветущего сада и тепла, которое пока ещё не начало превращаться в малоприятный жар, свойственный концу июля или началу августа.

Под окнами цвели пионы. В здешнем саду рассаживали те сорта, которые распускались ближе к середине месяца - ярко-алые, багрово-красные, малиновые, они казались каплями солнца в море зелёной травы и кустарника. Отцветая, пионы роняли лепестки на землю, траву и дорожки, где прогуливались те постояльцы, у которых были силы, и Юдифь порой представляла, что лепестки эти - хлебные крошки, разбрасываемые мальчиком из сказки братьев Гримм. Они, несомненно, вели прочь из сада, окружавшего пансион, за ворота, за холм, за лес, за тысячи тысяч километров прочь из этого проклятого места. Куда-то, где каждый второй не держится за грудь, боясь, как бы не выпустить из неё последнее дыхание.
Сегодня ей отчего-то снилось, что пионы - всего лишь пятна крови на носовых платках, прикладываемых к губам. И чем ярче, насыщеннее, глубже цвет - тем меньше дней осталось на счету того, в чьих руках был зажат платок. На идеально белом накрахмаленном клочке с инициалами "В.Р." пионы выходили особенно прекрасными.

Юдифь проснулась от чьего-то кашля, хотя, конечно, не могла этого слышать: её комната, как и все жилые помещения персонала, находилась в противоположном крыле от палат, а в это время в саду никто не гулял. "Приснилось", - решила медсестра и провела ладонями по глазам, прогоняя остатки сна. В комнате пахло летом и жизнью - ещё сильнее, чем месяц назад, когда сад только начинал зеленеть и цвести. И оттого вдвойне тоскливее становилось на душе. Лето Юдифь не любила ещё больше, чем весну. В эти поры года особенно печально было думать о тех, кто приезжал в пансион умирать. Когда осень плакала ливневыми дождями или зима кусала щёки до красноты, это отчего-то не казалось таким донельзя невыносимым, как весной и тем паче летом.

Посмотрев на часы, Юдифь убедилась, что время визита к пациенту ещё не пришло, но всё равно поднялась, оправила чуть замявшийся фартук и занялась приготовлением травяного настоя, которым поила своего самого трудного больного, всё ещё цеплявшегося за жизнь, как будто его в ней держало нечто большее, чем не докуренная папироса, свежая газета из столицы или портрет чужого жестокого человека на столе. Взяв поднос, медсестра, подумав, сунула в карман небольшую коробочку с обезболивающим, которое не было прописано врачом так же часто, как в нём нуждался постоялец. Но Юдифь слишком много правил нарушила одним своим существованием здесь и сейчас, чтобы опасаться недовольства доктора Иммермана. Не больше, чем обычно, во всяком случае. Вряд ли Людвиг мог удивить её в выборе наказания.

Знакомая половица в коридоре скрипнула на удивление не мелодично, вынудив женщину поморщиться впервые за долгие годы. Перед дверью оберштурмфюрера Юдифь замерла на несколько секунд, задержав дыхание и прислушиваясь, как будто даже замедлив собственное сердцебиение. Прежде чем входить, она хотела убедиться, что по ту сторону двери её кто-то ещё ждёт. Оказываться в комнате, где встречают только остекленевшие глаза, было невозможно привыкнуть даже после нескольких лет работы в пансионе. И только когда из-за двери донёсся тяжёлый кашель, Юдифь как будто отмерла, невольно почувствовав облегчение.

- День добрый, герр Раэ, - который по счёту раз за последние несколько месяцев произнесла медсестра, приветствуя постояльца едва заметной улыбкой. Поднос бесшумно опустился на стол, а Юдифь привычно присела на краю постели. - Я принесла горячее питьё, вам станет полегче, когда выпьете. Как себя чувствуете?

Нелепый вопрос, учитывая то, как выглядел Вернер и то, что значилось в его карте. Этот визит медсестры не был плановым, поэтому она не принесла с собой ничего, кроме травяного настоя и пока спрятанных в кармане лекарств. Даже температуру пациента измерить было нечем и, помедлив мгновение, чтобы решить всё же не уходить за градусником, Юдифь подняла ладонь и мягко положила её на лоб Раэ. Когда-то так делал её отец - тот, настоящий, не Иммерман. Пожалуй, именно это она лучше всего о нём помнила - удивительно нежное, ласковое прикосновение прохладной ладони к горячему лбу. Хотя, конечно, так было не принято.


@темы: XX, Германия, Женщины, Фрагменты

13:24 

Эдита Иммерман (Юдифь Клойзнер при рождении). Июнь 1936 года. Германия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Человеческое тело - средоточие всего того, что происходит в мире. Его лицо, его плоть и кровь, его болезни, его трагедии и достижения. В теле оберштурмфюрера завершалась война. Долгое, изматывающее, затянувшееся на многие годы действо, которое в последние месяцы вело к единственно возможному финалу. Война - гнилое изнутри яблоко, глянцевая кожура которого старательно отмыта, смазана блестящим воском, а плод положен в хрустальное блюдо с другими такими же: на первый взгляд, есть оправдание, но стоит лишь откусить немного, как вся горечь и гниль скользнёт по языку мерзким привкусом. Когда гниют яблоки, их выбрасывают. Когда гниёт общество, начинается война. А когда гниёт тело человека?

Юдифь поддерживала Вернера за шею, пока он пил - жадно, но понемногу, потому что даже это давалось ему с трудом. Медсестра отлично помнила, как ещё, казалось бы, совсем недавно на повышенных тонах требовала от него бросить папиросы. Там, в тогда ещё наводнённом чёрными силуэтами деревьев саду, теперь затопленном зеленью и цветами. Среди этих ярких колеров лишь одно чахлое деревце до сих пор оставалось чёрным и безжизненным, не воспользовавшись подаренным ему шансом на жизнь. Оно было гнильцой всего сада, которую, в отличие от прочей гнили, можно было легко удалить. Был бы толк.

Поднявшись с края кровати, женщина взяла со стола книгу, читанную и перечитанную, с растрепавшимся корешком, явно прожившую рядом со своим владельцем не один год и видевшую не одну борьбу. Последняя, увы, грозила быть проигранной. Обложка не жгла руки, не отпугивала непрезентабельным видом и не пахла ничем, кроме бумаги. Обычная книга. Ничего особенного. Если не знать, что в ней написано. Юдьфь вернулась к постели больного и уселась на прежнее место, после чего замерла на несколько мгновений. Медлила, не зная, как приступить к чтению и с какой главы следует начать, чтобы в процессе не дрогнул голос и глаза не выдали всех тех чувств, что порождали слова этого человека, в которого Раэ верил, точно в бога. Скользнув пальцем по углу книги, женщина раскрыла её наугад.

- "Природа противится спариванию более слабых существ с более сильными. Но в еще большей степени противно ей смешение высокой расы с нижестоящей расой. Такое смешение ставит под вопрос всю тысячелетнюю работу природы над делом усовершенствования человека, - проще было читать, отрешившись и забывшись, превратившись на это время в машину по воспроизведению звуков, не прислушиваясь к собственному голосу. Слово за словом, строка за строкой, страница за страницей, минута за минутой. - Итак, кто хочет жить, тот должен бороться, а кто в этом мире вечной борьбы не хочет участвовать в драке, тот не заслуживает права на жизнь..."

Не дочитав до конца главы, Юдифь подняла взгляд от книги к лицу Раэ. Веки мужчины были сомкнуты, и ей показалось в какой-то миг, что его грудь не вздымается. Отчего-то кольнуло чувством невыносимой неправильности: она проводила человека в последний путь словами жестокосердного безумца, которые саму Юдифь называли грязью и мразью. Её голос, читавший эту ересь, был последним, что услышал Вернер в своей жизни. Неправильно.

Отложив книгу на край стола, Юдифь, задержав дыхание, наклонилась к лицу Раэ. Он дышал - и она тоже выдохнула с облегчением, на мгновение прикрыв глаза, прежде чем отстраниться. Потом женщина долго сидела так, глядя в лицо неспокойно спящего человека, мысленно сравнивая его с тем образом, который запечатлелся в памяти с их первой встречи. Нет, оберштурмфюрер не казался теперь сломленным, скорее изъеденным изнутри; да оно так и было, и велика ли разница, что пожрали его не время, старость, война или человеческая ненависть, а болезнь? Разве что слишком рано.

Можно было забрать поднос и покинуть комнату, чтобы вернуться через час или два с порцией положенных лекарств и неуверенностью, будет ли их ещё кому принимать. Можно и нужно. Но разве следовало позволять кому-то уйти в сопровождении слов, пропитанных ненавистью к самой жизни?

Юдифь коснулась горячего лба Вернера прохладной ладонью и зашептала слова, которые помнила только потому, что повторяла про себя долгие годы после того, когда последний раз слышала речь на этом языке. Тихо-тихо, едва слышно, напевно, точно колыбельную. Молитвы ведь всегда так похожи на колыбельные...

- Йеи рацон милефанэха Адоной Элоэйну вэлоэй авотэйну, шетитмале рахамим алейну, вэтаасэ лемаан авотэйну акдошим: Авраам иш ахэсед, Ицхак нээзар бигвура, Яаков клиль тифэрэт, утэватэль мэалейну коль гзерот кашот вэраот, увэцель кнафэха тастирэну, вэнийе бриим бэхоль эварэйну вэгидэйну, вэтишмэрэну миколь цара умиколь пахад умиколь холи, вэтацилейну миколь минэй хишуф умибилбуль адаат. Вэаль йидва либэну, вэаль яхшеху эйнэйну.


@темы: XX, Германия, Женщины, Фрагменты

21:23 

Лорд Волдеморт. 29 октября 1997 года. Где-то на границе Англии и Шотландии.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Ты знаешь, что такое гармония, Люциус? - среди предков Тома Марволо Риддла, наследника самого Салазара Слизерина, не было ни одного иудея, однако сие упущение никак не мешало Волдеморту отвечать вопросом на вопрос. Он выступил из темноты или темнота выплюнула его, исторгнув из себя как нечто чужеродное, причиняющее боль или вызывающее брезгливость. Но Тёмному Лорду не было дела до темноты и её предпочтений, всё внимание было отдано Люциусу, к которому его господин приближался медленно, шаг за шагом, едва ли не кружась, точно хищник, почуявший скорый ужин. - Мне нравится гармония цвета. Знаешь, Люциус, говорят, что существуют лишь три цвета, которые идеально сочетаются и гармонируют с любыми другими. Только три, потому что все остальные плохо смотрятся рядом с какими-то иными. Эти три цвета - чёрный, белый и красный.

Волдеморт остановился на расстоянии нескольких шагов. Наиболее выгодное решение: теперь он мог отчётливо видеть любое изменение выражения лица Малфоя, но при этом был избавлен от брызг крови, если поведение последнего приведёт к необходимости членовредительства. Тёмный Лорд улыбался. Последнее время гнев всё реже искажал его и без того уродливые черты, но улыбка вряд ли могла показаться хоть на толику менее угрожающей, чем маска самой сильной ярости. Потому что в алых глазах плескалось то, что не могли скрыть ни улыбка, ни обманчиво мягкий голос, ни плавность движений, в которых порой сложно было предсказать резкий взмах палочки - и хлёсткий удар магии.

- Чёрный - как пол в этом зале. Красный - как кровь. Белый - как твои волосы. Мне кажется, если ты будешь валяться в луже крови, разметав нимбом свою платиновую шевелюру, это будет очень красиво. Гармонично, - Волдеморт сузил глаза и чуть приподнял подбородок, как будто собираясь запрокинуть голову, но передумав в последний момент. - И я не против проверить своё предположение, если меня не устроит то, что ты скажешь, Люциус. Поэтому подумай дважды. Неужели ты действительно не предполагаешь, чем заслужил такой тёплый приём?

И в качестве вполне закономерной точки в монологе - мягко, неторопливо, со вкусом произнося звуки, ловя взглядом каждое ответное движение и реакцию, уже совершенно спокойно, а потому ещё более неотвратимо:
- Круцио.


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

04:43 

Эдита Иммерман (Юдифь Клойзнер при рождении). Июнь 1936 года. Германия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Одежда висела в шкафу - вычищенная, без единой пылинки, идеальная. Давно не тронутая человеком, который не находил сил выбраться из больничного халата. Сияющие пуговицы мундира, до блеска натёртая обувь... Только сорочка немного замялась, и Юдифи пришлось, обжигая пальцы, спешно отглаживать её, чтобы успеть побыстрее. Но старания не прошли даром: в своей форме оберштурмфюрер Вернер Раэ казался почти в точности таким же, каким Юдифь запомнила его по первой встрече, ещё тогда, на границе зимы и весны, где путались следы сезонов, смывались тающим снегом грязные разводы безнадежности и тянулись к солнцу хрупкие первые жизнелюбивые цветки.

Медсестра сделала все необходимые отметки в карте, сообщила куда следует, отчиталась перед доктором Иммерманом и наказала уборщице заняться палатой, когда тело вывезут. Поздно ночью. Чтобы не беспокоить других постояльцев-смертников раньше их собственного срока.

Заперевшись в своей комнате, отчего-то дрожащими руками она вынимала страницы писем из конвертов и сдавленно смеялась, закусив костяшку согнутого указательного пальца, стараясь понизить голос, чтобы не привлечь ничьего внимания. Ирония, вновь жёсткая ирония: истинный сын великой расы сгнил изнутри, умирая в хрипах и боли, задыхаясь собственным кашлем и кровью, а она была жива, здорова, молода и держала в руках пропуск в возможное будущее далеко отсюда - куда-то, где можно прокатиться в спортивном автомобиле с откидным верхом, отведать вкусный жирный ужин и выпить рюмку водки, такой холодной, что зубы сводит. Подальше от стерильного последнего пристанища, подальше от запахов лекарств и болезни, подальше от ощущения собственного бессилия, подальше от страхов и доктора Иммермана, подальше ото всего этого. Просто - подальше.

За окном шелестел листвой на ветру зелёный сад, и Юдифь вспоминала, как сидела на скамейке весной, слушая голоса доктора и Вернера Раэ, не различая слов, улавливая интонации; и смотрела на чёрное скукоженное деревце, сухое и безжизненное, которое садовник давно хотел выкопать, но она не позволила, подарив ему последний шанс. Последним он был сперва в апреле, потом в мае, последним был две недели назад, когда Юдифь проходила мимо древесного трупа.

...До подсобки пришлось идти через этаж с палатами. От старой знакомой половицы женщина ожидала моцартовский "реквием", но та лишь проскрипела что-то невнятное и затихла, а Юдифь, конечно, не стала возвращаться. Отыскав среди инструментов лопату, слегка поцелованную ржавчиной, женщина вышла в сад и направилась прямиком к небольшой аллее, где весной убеждала пациента бросить курить.

Пока приблизилась к нужному месту, Юдифь щедро удобрила клумбы пеплом сожжённых писем. Всех трёх. У неё не было права воспользоваться шансом, подаренным Раэ. У самого Вернера Раэ не было шанса на жизнь. У Юдифи Клойзнер не было шанса на жизнь. Так с какой стати скукоженному древесному трупу дарить один за другим шансы, которыми он всё равно не пользуется?

Испачканные в чёрном пальцы сжали черенок лопаты, и Юдифь, не глядя, с силой вдавила её в податливую землю, послушную и мягкую после недавнего дождя. И всё же сил в руках было мало; женщина раздражённо передёрнула плечами и подняла взгляд на жалкий символ безысходности и безнадежности. Безысходности и безнадежности самой Юдифи, этого места, всех пациентов, жизни, несущейся в пропасть страны, её народа...

Измазанные сажей пальцы взметнулись к губам, чтобы сжать их, не выпуская наружу звук, в котором сама женщина не смогла определить вздох, вскрик или всхлип. Колени подкосились, и Юдифь тяжело осела на землю, не замечая, как сквозь неплотно сжатые пальцы пробивается не то смех, не то плач.

На одной из чёрных мёртвых веток давно обречённого на смерть деревца дрожал на ветру маленький зелёный листок.


@темы: Фрагменты, Женщины, Германия, XX

20:53 

Беллатрикс Лестрейндж. 8 апреля 1978 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Восьмое апреля.
Это значило, что меньше, чем через месяц, Белле миновал двадцать седьмой год. Это значило, что спустя несколько недель исполнялось четыре года с того дня, когда её пальца коснулось холодное благородство металла фамильного кольца Лестрейнджей. Это значило, что уже почти четыре года она потеряла право называться Блэк.
Всего лишь четыре года. Целых четыре года. Чересчур много или недостаточно для чего? Как было правильнее?
Всего лишь четыре года.
Слишком мало, чтобы стереть из памяти то, что цеплялось за неё, точно упорный, упёртый, упрямый плющ, готовый карабкаться хоть по телам деревьев, хоть по могильным плитам. Слишком мало.
И Белла всё ещё представляла на месте мужа другого мужчину, невольно сравнивая жесты, взгляды, интонации, запахи, вкусы, ощущения. Рисовала параллели между ними, но линии выходили неровным, размытыми, краски растекались в жуткое бесформенное месиво, словно на лист бумаги выливалась вода.
Сходств не было, одни сплошные различия. Беллатрикс один раз бесилась из-за этой невозможности хотя бы иллюзорно воскресить в себе некое подобие тех чувств, что испытывала совсем недавно. В другой раз она искренне радовалась отсутствию схожих черт, потому что в такие минуты они были бы просто лишним поводом для расстройства.
Целых четыре года.
Вполне достаточно для того, чтобы научиться обнаруживать знакомый запах, различать тот самый тембр среди многоголосого шума, узнавать, ещё не обернувшись, по прикосновению к локтю и просто чуять всем нутром: здесь, здесь, рядом, близко, достаточно руку протянуть...
Старый Сигнус Блэк, чтоб его черви сожрали, в одном был неоспоримо прав: они подходили друг другу. Не как два сапога, образующие пару. Не как две виноградины на одной ветке. Не как тщательно вымеренное драгоценное кольцо пальцу. Не как волшебная палочка или метла владельцу. Как соль и перец. В нужных пропорциях для правильного блюда образовывали прекрасный тандем, но стоило не доложить или, наоборот, переборщить одного или другого - выходила мерзость.
Чаще всего - перебарщивали. С обеих сторон и со всей благородной щедростью. Но на чужих кухнях они научились отмерять себя ровно столько, сколько требовалось для идеального вкуса. Когда Белле доставало терпения, разумеется.
Интересно, кто из них кем был? Родольфус солью, она - перцем или наоборот? Быть может, порою менялись ролями?
Беллатрикс смерила супруга взглядом и принюхалась - перец ли? соль? Пахло дорогим парфюмом, недовольством и напряжением. Не перец и не соль. Больше походило на запах самого воздуха перед грозой, и он щекотал ей ноздри пуще перечной терпкости.
- Только о том, что будет после, я и думаю, - она почти всегда чуть приподнимала голову, ухмыляясь, вот и сейчас подбородок едва заметно скользнул вверх. - И мысли мои простираются достаточно далеко, чтобы увидеть, как ты давишься своим смехом.
За последние - первые - почти четыре года совместной жизни Беллатрикс ни разу не назвала супруга по имени. Всегда обходилась местоимениями и обезличенными "супруг", "муж" или в редких случаях - "мистер Лестрейндж". За дверьми фамильного поместья к этим словам добавлялись куда более саркастичные, сочные и резкие, но имя - никогда. Это была её дань "всего лишь" четырём годам. И им же - "целым".
- Предсказуемостью будем очаровывать гостей и хозяев на следующей великосветской помойке. Им понравится, что я беру пример со своего супруга даже в такой малости, как предсказуемость, - Белла повела плечами - не столько от раздражения, сколько от прохлады, скользнувшей сразу после того, как тёплая мантия была передана домовому эльфу. - И когда эта предсказуемая война завершится, и мы отпразднуем более чем предсказуемую победу, я, так и быть, вполне предсказуемо постучу тебя по спине, пока ты будешь откашливаться своим предсказуемым смехом. И раз уж зашла речь о моей предсказуемости, мог бы уже понять, что вести эту беседу на лестнице я не собираюсь. В этом доме вечно холодно, как в слизеринских подземельях зимой.


@темы: Фрагменты, Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, XX

19:29 

Геллерт Гринделвальд, 19 сентября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Неверные трактовки - наша с вами общая беда, господин Министр, - губы старика тронула всё та же мягкая располагающая улыбка, рисующая морщины в уголках рта. - До сих пор о моих политических планах, жажде действия на этой широкой арене и желании вести за собой общество говорили только вы. Я уже был на том месте, стремления к коему вы мне вменяете, изучил его вдоль и поперёк, исходил, исследовал, вынюхал и попробовал на вкус. За пятьдесят лет магическое сообщество изнутри вряд ли изменилось настолько сильно, чтобы обозначить существенные отличия полвека назад и теперь. Если вы решили, что я намерен собрать остатки былой армии, взять в руки знамя "долой Дамблдора, Волдеморта и мальчика-который-выжил!" и с ясным взором, глядящим в светлое будущее, начать марш-бросок на Министерство Магии, вы глубоко заблуждаетесь.

Гринделвальд покачал головой и чуть слышно цыкнул языком. Одна покрытая мятым пергаментом ладонь накрыла другую, которая будто бы чуть дрогнула, собиралась потянуться за тростью, но в последний момент была остановлена подоспевшей товаркой. Предложение вина старик пока что проигнорировал, как и очередную демонстрацию магических способностей Люциуса. До времени.

- Я слишком стар, мистер Малфой. Несомненно, теперь, после освобождения, я проживу ещё немало лет и даже больше, если прибегну к некоторым магическим хитростям... не превращая себя при этом в гибрид обезьяны и ящерицы. И всё же моё золотое время уже минуло. Мир ждёт других героев, способных привести загнивающее магическое общество в свежий, чистый, не замутнённый косными убеждениями и заплесневелыми идеалами завтрашний день. Этому миру нужен не Геллерт Гринделвальд и не Альбус Дамблдор. И уж точно не свихнувшийся на собственном несовершенстве красноглазый маньяк. Я не скажу, что миру нужны именно вы, мистер Малфой, поскольку от лести дурное послевкусие, а вы сами далеко не идеальны в своём новом амплуа, хотя, видится мне, не из-за каких-то ваших личных недостатков, но скорее под влиянием внешних факторов. В основном, тех самых, которые шипят по-змеиному, - на сей раз старик не улыбнулся, взгляд его оставался серьёзным и внимательным, хотя ни на мгновение беседы не возникало ощущения, будто Геллерт пытается надавить на хозяина взглядом. - Что до ценностей, то вашу преданность мне покупать поздно: свою свободу я уже получил. Ваша же зависит целиком и полностью от вас. И, боюсь, её цена куда выше, чем правильно обработанный кусок древесины.

А вот теперь старик улыбнулся, после чего вновь откинулся на спинку кресла. Поёрзал несколько секунд, устраиваясь поудобнее: право, для него это сиденье было мягче некуда. Можно было расслабиться, получать удовольствие и даже благодушно принять предложение выпить вина, что Геллерт и сделал, но прервать речь при этом не спешил.

- Гоблины - полезнейшие создания, вы не находите, мистер Малфой? Их клиент может быть хоть трижды преступником, осуждаемым поколениями Тёмным магом, проведшим десятилетия в заточении, а они всё равно исправно берегут финансы на его счету, увеличивая их год за годом. В итоге человек, по счастливому стечению обстоятельств получивший назад свою свободу, обнаруживает собственную ячейку в банке доверху набитой галлеонами, вполне способными обеспечить ему безбедную старость в роскоши и довольстве. Отсутствие у меня волшебной палочки упирается лишь в нежелание покидать Британские острова с их дивными погодными условиями и дружелюбными лицами. Не сомневайтесь, мистер Малфой, я был бы крайне признателен, если бы вы, пользуясь своими возможностями, упростили мне процесс приобретения временной волшебной палочки, однако... - старик чуть наклонил голову, прервавшись на полуслове, а потом усмехнулся. - Два авгура, молодой да старый, уселись на соседних ветках да и начали кричать друг на друга - кто кому быстрее смерть напророчит. И не заметили, как пролетавшая мимо окками обоих проглотила. Мы с вами, господин Министр, можем бесконечно долго рассуждать о преданности, ценовой политике и идеалах общества, однако, боюсь, такой разговор затянется не на одну неделю. А у нас с вами не так много времени. Как вы посмотрите, если я предложу поговорить начистоту? Или оный способ ведения деловых переговоров нынче не в цене?


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

04:24 

Беллатрикс Лестрейндж. 2 ноября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ах, эти милые посиделки в старой-доброй компании, привычно предсказуемой своими взаимными уколами, поддёвками и подначками! О, эти изысканные и безыскусные шпильки не в бровь, а в глаз; не в колено, а сразу в задницу! Можно было сколько угодно поливать всех присутствующих ударной дозой отборного яда, специально припасённого для подобного редкого случая, но нельзя было отрицать, что нечто, объединявшее их десять и двадцать лет назад, никуда не исчезло.
А ведь и правда, прошло много лет. И у Беллы в волосах появилась седая прядь, которую она не намеревалась закрашивать, наоборот, старалась подчеркнуть, выделив ей в причёске первый ряд. И у старых господских псов поприбавилось морщин. Но в каждой этой морщине, как и в каждом седом волоске, была целая история, огромный пласт событий, не оставивших равнодушными никого в магической Британии.
Может, у кого-то в их годы осталось значительно больше нервных клеток, имелись дома поуютнее, толпы детишек по углам, подписки на модные журналы и вышитые салфеточки на столах. Зато у них, старых прожжённых убийц, была история, выбитая в камне, выжженная на страницах книг, вырванная клочьями кожи на спинах давно почивших врагов, выписанная кровью на свитке, который прячет на груди сама жизнь. У них было прошлое. Нет - Прошлое! А теперь, благодаря новой политике Волдеморта и удачному местечку под аристократической пятой точкой Люциуса, у них начинало оформляться настоящее. Будущее же всегда зависело только от них самих.
И Беллатрикс искренне недоумевала, отчего же никто из всех этих собравшихся идиотов не позволит себе ликование. Настоящее. Такое, чтобы дрожало стекло, тряслись стены и пол ходил ходуном, - благо в этой гостиной всё настолько было пронизано защитной магией, что даже устрой они здесь оргию, никто по ту сторону двери и лишнего шороха не услышал. Так нет же. Сидели, скукожившись, цедили свой огневиски или что там ещё, перебрасывались дежурными остротами, которым не помешал бы точильный камень, и являли собой жалкий образчик былого величия. А ведь если не они, то кто?
Беллатрикс поднялась с насиженного места, небрежно коснувшись локтя супруга, мол, всё как надо, скоро вернусь. Сама же приблизилась к Макнейру, с поразительным отсутствием деликатности вынула у него из руки бутылку и приложилась к ней, сделав щедрый глоток опаляющей горло жидкости. Вернув бутылку владельцу - что вы, как можно лишать ребёнка любимой цацки? - миссис Лестрейндж наклонилась, жёстко хватанула Макнейра за ворот мантии, дёрнула на себя и на несколько секунд прижалась к его губам. Огневиски к огневиски - как бы не спалить дотла.
- Ничего более едкого после этого с твоих губ уже больше не сорвётся, Уолден, дорогой, - потрепав его по щеке, проговорила Белла. - Я скучала по твоим совершенно неуместным похабным шуткам.
Следующим на очереди был Амикус. Белла сжала его подбородок пальцами, вернув налево-направо, подалась вперёд, прижалась щекой к щеке и замерла так на мгновение. Прежде чем отстраниться, она шепнула, но достаточно громко, чтобы до сидящих поблизости могло донестись:
- Колючий, как всегда, как и прежде, как и следует, - Белла улыбнулась, позволив Кэрроу ощутить это движение щекой, и отступила. - Мне не хватало твоей колкости, Амикус, дорогой.
Кто дальше? Ну, как же! Третий Лестрейндж в этой комнате. Предполагая, что Рабастан скорее самолично заавадится, чем позволит ей подобную вольность, какие только что были продемонстрированы Макнейру и Кэрроу, деверя Белла просто обняла. За шею. Обвила руками, прижавшись всем телом - так, что он мог почувствовать биение пульса - движение крови в жилах. Той крови, в которой бурлила та же магия, что и в нём самом.
- Знакомая дикость и непокорность... непрошибаемость! Кто бы мог подумать, спустя столько-то лет, - Беллатрикс фыркнула, насмешливо заглядывая в лицо младшего Лестрейнджа, в котором всегда чуяла к себе куда больше негативных эмоций, чем положено родственникам. - Даже без этого можно было затосковать.
Миссис Лестрейндж остановилась перед последним из их компании и несколько мгновений смотрела на Люциуса с улыбкой, пытаясь разобраться, скучала ли по нему. А если и да, то по которому из Малфоев - которого знала когда-то давно, ещё до того, как перестала принадлежать дому Блэков, или который стоял в одном ряду с остальными Пожирателями на очередном пире во время чумы под предводительством Короля-Смерти.
- Как ни странно, даже по тебе скучала, Люци, - наконец проговорила Беллатрикс, приблизилась к Малфою, наклонившись к нему, сидящему в кресле, как будто собираясь коснуться губами щеки. Но лишь скользнула дыханием да ароматом духов. Остальное было в далёком прошлом.
Вернувшись на своё местечко на подлокотнике кресла супруга, Беллатрикс положила ладонь ему на плечо, как уже привыкла делать за время его вынужденной слепоты. Оглядев присутствующих, Беллактрикс коротко рассмеялась.
- Ну, что пялитесь, как девственники на мамкину грудь? Продолжайте, прошу вас! У вас так замечательно получается друг друга хаять, цапать и дёргать, что я просто не могу не умиляться!


@темы: XX, Беллатрикс Лестрейндж, Великобритания, ГП, Женщины, Фрагменты

18:12 

Гарри Поттер. Июнь 1996. Лондон, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Отчёт о прошедшей игре. Киев, 15 - 16 сентября. "Devil's bones".

Много текста. Правда много.

@темы: XX, Великобритания, ГП, Игры, которые играют в нас, Мужчины, Фрагменты

16:59 

Геллерт Гринделвальд, 4 ноября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Разденьтесь до пояса, положите вашу одежду и волшебную палочку в углу и садитесь здесь, - старик указал сначала на нужное место в стене у самого выхода, потом в центр комнаты, а сам поднял с песка кинжал и отошёл, чтобы запереть дверь. Почти сразу стало ясно, что многие свечи не просто восковые, но с добавлением каких-то трав. В небольшом подземном помещении не стало душно благодаря правильной вентиляции, однако всё же аромат трав ощущался всё сильнее, расслабляя и внушая спокойствие. - Обхватите руками миску, но не отрывайте её от песка. Вам лишь единожды нужно будет отвести руки - чтобы я смог взять несколько капель вашей крови. Всё остальное время держите её и не отпускайте, это ваша связь с землёй.

Свою волшебную палочку Геллерт оставил там же, где и Виктор. Ритуальная магия не требовала проводника в виде артефакта, наоборот, могла не отозваться, если использовать какое бы то ни было посредство, кроме самого естественного. Гринделвальд разулся, оставив обувь в свободном от песка углу, взял в руки стоявший там же кувшин с водой и, шепнув несколько слов, вылил воду на песок. Жидкость тут же впиталась, и по белому песку начало равномерно расползаться чуть более тёмное пятно: вода, повинуясь воле волшебника, пропитывала его там, где следует, оставив сухим только небольшой круг в центре, где сидел Виктор, стояла чаша и оставалось место для заклинателя. Белый песок на полу символизировал землю; стены, пол и потолок являлись камнем; старая миска была выполнена из древесины; ритуальный кинжал - железо; свечи давали огонь; вода, пропитавшая песок, являлась ещё одним ингредиентом в котле ритуала. Кровь же была единением жизни и смерти, она связывала все элементы воедино, она же и разделяла. Всё это Виктор как выпускник Дурмштранга прекрасно знал, поэтому Геллерт озвучивал иное. Ступив босиком на песок у самого входа, старик чуть тяжеловато опустился на колени и занялся нанесением символов.

- Когда я говорил о необходимости выдержать болезненные ощущения, вас имел в виду в последнюю очередь, Виктор, - не отвлекаясь от символов и не поднимая головы, проговорил Геллерт. - Тёмная магия, как вы знаете, многое требует взамен, но почти всегда - исключительно от того, кто её призывает. Поэтому больно будет мне. Но до самого конца ритуала вы будете сидеть неподвижно и не вмешиваться в процесс, даже если вам покажется, что старик едва выдерживает напряжение. Даже если саму Смерть за моей спиной увидите.

Геллерт коротко взглянул на Виктора и усмехнулся краем рта, но тут же вновь переключил внимание на песок. Несколько минут он не обращался к болгарину, негромко проговаривая или даже напевая положенные части заклинаний. Довольно быстро на песке появился практически ровный круг, занявший почти всю комнату, однако это было лишь начало: предстояло покрыть символами всю его внутреннюю часть.

- Насколько могу судить, именно это - основная модификация ритуала, которую сделал Волдеморт: он упростил сам процесс объединения с другими людьми, взяв больше не от ритуалистики, а от простых Протеевых чар. И он избавил от чувства боли заклинателя - себя, - перенеся её часть на тех, кто принимает метку. Грубейшее и наглое вмешательство в сами основы ритуалистики. Неудивительно, что его метку не так-то сложно уничтожить, если знать ключевые моменты, - продолжая говорить, Гринделвальд не отвлекался от символов, вычерчивая их уверенно, умело и аккуратно. - Но чары объединения не могут обойтись без физической боли. Заклинатель не просто обращается к Тёмной магии, он в некотором роде привязывает к себе другого волшебника, частично подчиняет его магию своей. Боль - разумная и честная плата за власть, которую может дать подобная связь. Помимо прочего, волшебники редко когда отказываются от шанса подчеркнуть собственные болезненные ощущения. Прекрасный психологический ход: показать другому человеку, что испытываешь боль ради того, чтобы возникло магическое сродство. Зарождаемое в это время чувство вины и благодарности лишь усиливает магический эффект.

Небольшая лекция от опытного волшебника молодому не была попыткой произвести впечатление. Геллерт импровизировал. В какой-то момент он осознал, что следует рассказать об этой маленькой психологической хитрости, подарить Виктору ещё немного откровенности, пусть даже честности в подобного рода нюансах волшебники, владеющие тонкостями древней магии, предпочитали не проявлять. В глубине души старик уже склонялся к тому, чтобы однажды предложить именно этому молодому волшебнику передать свои знания и опыт, так почему бы не начать сейчас?

- С этого момента молчите, - отдал указание Геллерт. Тем временем, символы покрыли весь влажный песок, а старик оказался в центре круга, не без труда усевшись напротив Крама в неком подобии упрощённой позы лотоса. Ритуальный кинжал остался лежать возле миски, а Гринделвальд накрыл своими ладонями руки Виктора, опустил веки и нараспев начал читать заклинания на давно забытом языке, отдельные фрагменты которого знали только такие же, как и он, ценители традиционных искусств. Белый песок, изрисованный символами и рунами, полностью высох точно в тот же момент, когда голос старика смолк. Подняв ритуальный кинжал, Гринделвальд провёл лезвием по своей левой ладони, перевернув её над миской. Кровь довольно быстро покрыла дно, и тогда волшебник сжал руку в кулак: остановить кровотечение так было невозможно, конечно, но немного уменьшить - вполне.

Подав знак Виктору, чтобы тот выпустил миску, Гринделвальд чуть надрезал кожу на безымянном пальце Крама и, сдавив, дождался, пока в его собственную кровь упадут три капли крови болгарина. Это Геллерт принимал Виктора в свою "семью", а не наоборот. Это кровь Виктора должна была раствориться и смешаться с кровью заклинателя. Когда болгарин вновь обнял руками миску, старик отложил кинжал в сторону и, немного задевая руки Крама, накрыл миску обеими ладонями, одна из которых продолжала кровоточить.

Ему не нужно было читать книги, чтобы вспомнить нужные слова. Единожды запомненные, они врезались в разум, точно в камень, и не покидали до самого последнего выдоха. Голос Геллерта из негромкого и напевного, усиливаясь, превратился в звучный, поддерживаемый ещё и небольшим эхом. В какой-то момент, не открывая глаз и не прекращая произносить заклинания, Геллерт макнул пальцы правой руки в кровь на дне миски, наклонился вперёд и, всё так же не глядя, провёл подушечками пальцев по коже болгарина в районе солнечного сплетения. Кровь тут же растеклась неопределённым пятном, ничуть не походя на какой-то узор или символ, однако почти сразу же застыла тонкой коркой. Гринделвальд накрыл солнечное сплетение Виктора рукой, не прерывая чтение заклинаний, и замер так примерно на минуту, прежде чем вернуться в прежнюю позу. Кожу под кровавой коркой стягивало и немного пекло, но не сильно: как если бы на свежий порез попал сок лимона.

А старик, вновь опустив руки над миской, продолжал. Глаза под опущенными веками подрагивали, точно в приступе, и в какой-то момент начали трястись руки, накрывавшие миску. На морщинистом лбу выступили капли пота, стекли по вискам, зависнув на дряхлом подбородке. Сквозь побледневшую кожу проступили теперь хорошо заметные вены, а голос, всё ещё звучный и громкий, отдавал хрипотцой: старик трясся, точно сухой осенний лист на ветру, ему явно хотелось сжать зубы и оторвать руки от деревянной миски, но Гринделвальд был неподвижен, и только глаза продолжали дико вращаться под веками да пот стекал. Его колотило с четверть часа, но ни на мгновение старик не открыл глаза, не вытер пот, не прервал чтение, однако ещё через несколько минут руки Геллерта затряслись так сильно, что даже миска, которую всё ещё обхватывал ладонями Виктор, завибрировала, заходила ходуном, как будто в ней было всё средоточие боли, а потом она неожиданно треснула на самом дне, выпуская из себя алый символ жизни и смерти. Крови в миске было не так много, но белый песок вокруг волшебников быстро потемнел: алая жидкость заполнила углубления в нём, и стало понятно, что все символы и руны соединены между собой. Голос Гринделвальда достиг какого-то пика, сорвался на хрип - и смолк. В ту же секунду полыхнули и погасли свечи. В зале повисли полная тишина и тьма.

...Прошла минута или около того - Виктор потерял ощущение времени, - после чего в углу комнаты зажёгся огонёк люмоса. Он чуть дрогнул в руке старика, но тут же стал ярче, а уже через секунду Гринделвальд заклинанием зажёг все свечи, стало светло и хорошо видно, что песок на полу всё так же ослепительно бел и не сохранил ни единого символа; деревянная миска совершенно цела и в ней нет ни следа крови; а старый волшебник, который только что едва не присоединился к Мерлину и Моргане, вполне бодро улыбался, неизвестно как успев обуться и стереть следы пота и усталости с лица.

- Вставайте, Виктор. Всё закончилось, - проговорил Гринделвальд, и хриплый голос выдал то, что не выдало поддерживаемое магией тело: он звучал так, как будто был сорван от долгого напряжения. Впрочем, почему "как будто"? - Вам нужно смыть песок. Пойдёмте, я проведу вас в ближайшую уборную. И не забудьте свою волшебную палочку.

Кровавая корка на груди Крама отчего-то превратилась в песчаную, а под ней - Виктор этого пока не мог видеть, но уже ощущал лёгким и неожиданно приятным магическим покалыванием, - остался небольшой символ в виде прямой линии, вписанной в круг и треугольник.

- И вам следует поторопиться, если не хотите опоздать на первый урок, - с улыбкой добавил старик, кивая на свечи. За мгновение до того, как погаснуть, они выглядели точно так же, как когда двое волшебников вошли. Теперь же они оплыли, словно прошла целая ночь. При этом Крам как будто проспал всё это время - никакой усталости или сонливости он не испытывал. - Уже шестой час утра. В хорошей компании время летит незаметно, не правда ли?


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

22:34 

Гермиона Грейнджер. 13 - 15 сентября 1995. Хогвартс.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Отчёт о прошедшей игре. Киев, 13 - 15 сентября. "Школа злословия".

читать дальше

@темы: Фрагменты, Игры, которые играют в нас, Женщины, ГП, Великобритания, XX

21:35 

Беллатрикс Лестрейндж. Ночь с 11 на 12 января 1998 года. Стоунхэндж, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Беллатрикс никогда раньше не аппарировала втроём. Вернее, было дело - они с Роди кого-то хватали с двух сторон и синхронно аппарировали в заранее оговорённую точку. Но так, чтобы одной тащить на себе двух здоровенных лбов - нет, не по силушкам ей, до милорда и старого лимонного маразматика далеко. Но в этот момент она даже не задумывалась о том, удастся ли, просто действовала инстинктивно, по наитию, ведомая магией.
Никому не отрезало палец, пятку или даже прядь волос. После бешеной круговерти аппарации все трое вполне надёжно приземлились на расстоянии видимости от ближайших светящихся в темноте окон - та самая деревенька, название которой никак не всплывало в памяти, маячила неподалёку. Даррингтон-что-то-там... Стоунхэндж был в другой стороне - оттуда веяло почти физически ощущаемой магической мощью.
Ледяной ветер скользнул по трём лицам, обдал волшебников недружелюбным приветствием и бросил несколько колких снежинок. До снегопада, впрочем, было далеко, однако уже выпавший ранее снег скрипел под ногами.
- Дальше пешком, - всё так же отрывисто и скупо, как ранее, безэмоционально, выдавливая каждый слог с трудом, потому что гневное клокотание в груди мешало говорить, а от этого дикого вороньего карканья в глубине даже дышать становилось всё труднее. - Минут двадцать.
Дошли за десять. Или шаги выходили шире, а усталость не чувствовалась - как и холод, от которого Беллатрикс, аппарировавшая прямо в домашнем платье, позабыла защититься согревающими чарами, - или время в кои-то веки решило подыграть жалким смертным и не спешило бежать вперёд. Куда уж торопиться? Они и так вот-вот должны были столкнуться с неизбежным.

Воздух беззвучно звенел. Густой, почти осязаемый, он невидимо отделял место силы от территории вокруг, и после какого-то шага казалось, будто минуешь плотную занавесь или толщу воды. Сильный ветер, не утихавший весь путь до Стоунхэнджа, пропал мгновенно - в той же самой условной точке, невидимой глазу. Сопротивления не было, но по коже бежали мурашки, поднимались волоски на руках и шевелились волосы на затылке. И чувствовалось... нечто. Всеобъемлющее. Всепоглощающее. Великое. Мощное. Глубокое. И древнее - куда более древнее, чем камни вокруг.
Магия. Магия, которая была знакома всякому чистокровному, имеющему представление о фамильных заклятиях, держащих стены семейных владений. Магия, пульсирующая в венах всякого волшебника, хотя бы единожды прислушивавшегося к собственным чувствам. Магия, способная изменить мир. Магия, сама являющаяся частью мира. Целым миром.
Магия... и что-то ещё. Или не "что-то", а "какая-то" - всё ещё магия, но иная, незнакомая, чуждая...

Тело Родольфуса Лестрейнджа безвольной кучей валялось в нескольких метрах от одного из крупных камней, составлявших круг. Ещё тёплое, не успевшее лишиться всей крови - та растеклась по холодной земле и очень отчётливо виднелась на белом снегу, припорошившем землю. Странно, но на снегу не было ни единого следа, кроме тех, что оставили трое только что пришедших волшебников, однако и поверх тела Родольфуса снега не было. Как будто специально для того, чтобы можно было наблюдать за постепенно растущей алой лужей.
Камни позади тела были забрызганы кровью - почти красиво.
Голова валялась в десятке шагов от тела, и на застывшем лице бывшего главы рода Лестрейндж навсегда замерло выражение... Нет, не ужаса и не страха. Удивления.
Судя по тому, как выглядели остатки шеи, голову не отрубили, но словно оторвали одним движением, направленным со стороны центра круга - об этом говорили брызги крови на камнях. Вот только Пожиратели Смерти, убийцы и опытные по части причинения увечий волшебники никак не могли припомнить ни одного заклинания, способного привести к подобному результату.

Беллатрикс остановилась в центре круга камней, не приближаясь к телу Родольфуса. Луна не спешила выбраться из-за туч, но почему-то всё вокруг было видно с детальной точностью. Каждый камень. Каждый излом мёртвого тела. Каждая капля крови.
И полное отсутствие следов на белом снегу. Нетронутом, девственном и издевательски белом. Как смерть.


@темы: Фрагменты, Женщины, ГП, Великобритания, Беллатрикс Лестрейндж, XX

19:50 

Фиренце. 14 января 1998 года. Хогвартс, Шотландия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Фиренце сокрушённо покачал головой, когда Нимфадора упомянула убийство.
- Вы, люди, независимо от наличия в вас магического дара, слишком легко отнимаете жизнь у себе подобных. Казалось бы, магглы живут меньше столетия, вы, волшебники, хоть и больше, но всё равно очень мало по сравнению с некоторыми другими существами. И уж точно ваша жизнь подобна вспышке света в масштабах возраста вселенной, - Фиренце говорил ничуть не снисходительно, но с мягким укором и некоторым удивлением в негромком голосе. - И всё же вы отбираете жизни так, как если бы в вашем распоряжении было всё время мира и бессмертие.
Кентавр вздохнул одновременно всем телом и дёрнул белым хвостом. Несколько светлячков, прятавшихся в траве, от этого движения вспорхнули и начали кружиться над головами собеседников.
- Мы, кентавры, не так много знаем о местах силы, как о звёздах, Нимфадора Тонкс, но всё же больше, чем о дне морском или деяниях человеческих, - начал Фиренце спокойно и размеренно, как он обычно рассказывал студентам о том, что знал. - И действительно, звёзды, планеты, их положение на небосводе, всякая комета и любое изменение в движениях небесных тел влияют на место силы, как Луна влияет на приливы и отливы в земных морях. Взаимосвязь эта очень сложна, и мне не хватило бы слов вашего языка, Нимфадора Тонкс, чтобы объяснить тебе все её детали. Могу лишь подтвердить, что той ночью в месте силы, называемом Стоунхенджем, действительно не был способен колдовать никто из смертных.
Светлячки, немного покружившись, успокоились и вернулись в траву. Только один из них - самый любопытный, должно быть, - не побоялся подлететь совсем близко к Тонкс и устроиться на её плече, не переставая мерцать тёплым светом.
- Когда тысячелетия тому назад волшебники древности сначала вырыли ров, возвели деревянное сооружение, а после и каменный кромлех, это место уже было средоточием великой силы. Именно потому и потребовалось удерживать её при помощи кости, древа и камня, как и в других кромлехах по всей земле. Средоточие магической силы в названном тобой месте столь велико, что обращаться к ней можно лишь в определённые дни и далеко не со всякой целью. В один день можно просить о рождении, в другой - о здравии, в третий - о плодородии, в четвёртый - о мире. Притом просить правильно. И таких дней в году очень мало, всё больше тех, когда в каменном кругу можно лишь очищать разум, а то и вовсе не стоит прибегать к магии, - продолжал свой рассказ Фиренце. - Любой, подобный тебе, кто рискнул бы колдовать в ночь на двенадцатое января по вашему летосчислению, не смог бы управлять призванной им силой. Вероятнее всего, у него не просто ничего бы не вышло, но его ждала бы мучительная смерть от магического потока, который ему не хватило бы сил удержать.


@темы: ГП, Великобритания, XX, Мужчины, Фрагменты

La mascarade

главная