• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: xxi (список заголовков)
02:18 

Фредди Эллис, 25 сентября 2010. Ливерпуль, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В Ливерпуле отличный сидр.
У него густая пена, которая остаётся над верхней губой, как усы.
Но достаточно салфетки, чтобы побриться.
Хотя обычно плюёшь на приличия и слизываешь.
В этом вся фишка.
Изменить мир невозможно как раз потому, что начинать нужно с людей, а они никогда не изменятся.
А вот как можно не менять себя - М. озадачен.
Если бы М. не занимался самосовершенствованием каждый день, каждую свободную минуту, он мог бы не вернуться из комы.
И был бы не в состоянии разобраться с сайтом мух.
И не получил бы письмо от BJ.
Вряд ли это судьбоносное событие в рамках мироздания, но всё же.
Жизнь слишком коротка, чтобы провести её на одном уровне.
К тому же останавливаться слишком опасно.
М. очень рад за BJ.
Найти себя, достигнуть цели - разве не этого ищут все люди?
Впрочем, М. не берётся утверждать - людей он не понимает.
И он это уже однажды писал.
Кажется.
Вот, вот.
Даже в рамках одной переписки повторение не радует.
А если вся жизнь - сплошные повторы?
Как заевшая кинолента.
Меняться надо.
Тогда и мир немного изменится.
Хотя бы вокруг тебя.
А ты изменишься, реагируя на его изменения.
Круговорот.
Что до удивительных способностей, у BJ имеется как минимум одна.
Умение общаться.
Не "общительность", а именно умение.
Во всяком случае, М. это кажется уникальным даром.
М. с нетерпением ожидает пополнения своей пока ещё небольшой Коллекции.
Она пока ещё слишком мала, чтобы рассказывать связные истории.
Но всё впереди благодаря BJ.
М. - философ?
Если только псевдо.
Из BJ философ получился бы получше, чем из М.
Чтобы заниматься разработкой вопросов мироздания, это самое мироздание нужно познать, а BJ повидал всё же больше.
Удачных полётов Биттлу-не-из-Ливерпуля.
Magnus



@темы: Фрагменты, Женщины, Великобритания, XXI

03:20 

Лидия Мэй. 9 июня 2040 года. Лондон, Англия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Тёпленько. Без дождичка. Облачка летят куда-то по своим делам, несомненно, очень-очень важным, куда более важным, чем то дело, которое привело Лидию в этот приятный летний день в Тейт Модерн, а потом и в небольшой сквер возле галереи, где Мэйдэй и устроилась, облюбовав себе свободную скамеечку возле куста... Кажется, жасмина. Или боярышника. Или, может быть, садового шиповника? В ботанике Лидия разбиралась примерно так же, как большая часть сегодняшних посетителей галереи - в искусстве. Но как раз в этом и заключалось то самое дело Лидии, которое по важности не могло соперничать с глубокой значимостью облачных дел.

Разве можно считать важным делом эту феерическую гадость, которую новое дарование явило миру, а мир блаженно принял в свои объятия, повесив яркую ленточку с каллиграфической припиской "произведение искусства"? Мэйдэй вздохнула, листая проспект с информацией о художнике с репродукциями некоторых его картин. Глядя на них, Лидии легко верилось в то, что художник получился из слова "худо". Идея о том, чтобы пригласить это новое дарование в студию и почти целый час эфирного времени за вычетом рекламы беседовать, развлекать и, главное, расспрашивать о его, с позволения сказать, искусстве, казалась ей чистой воды ересью. Отборной такой, хорошо фильтрованной и ещё горячей. Примерно такую же обычно вешают на уши в форме макаронных изделий, но это уже другая история.

"Интересно, если на уши вешают лапшу, то что накладывают на глаза?" - задумалась Лидия, напряжённо моргая листве над головой и задумчиво накручивая на палец прядь волос. Волосы зацепились за кольцо, запутались, и Мэйдэй даже зашипела сквозь зубы, почти как её кошка. С мысли о накладывании неизвестного продукта на глаза она тут же сбилась, хотя последней версией, кажется, было мороженое. Его хотя бы можно было слизывать.

Лидия зевнула, прикрыв кончиками пальцев рот, и потёрла глаза. Сунув проспект под ту часть тела, которая соприкасалась со скамейкой (большего это убожество не заслуживало), Мэйдэй откинулась на спинку и потянулась. Стоило, наверное, всё же поспать больше четырёх часов, и так уже синяки под глазами как вечные спутники - гримёры ругаются. "Ну, вот ещё минуточку посижу - и поеду домой!" - клятвенно пообещала себе Лидия, заводя руки за голову и медленно опуская веки. Обязательно медленно, она всегда закрывала глаза именно так, как будто опуская занавес, скрывавший мир. Скинув туфли на каблуках (галерея всё-таки, надо было вырядиться поприличнее), Лидия вытянула ноги и подставила их солнышку. Ну и всё равно, что сквозь листья его еле видно.

Сидеть левой ягодицей на буклете модного молодого дарования оказалось на удивление удобно. Хоть в чём-то толк. Вот оно - истинное искусство!


@темы: XXI, Великобритания, Женщины, Фрагменты

00:18 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Морган не сделал ни глотка виски и даже, казалось, не моргнул ни разу - во все глаза смотрел на итальянца, не отрываясь, изучая, наблюдая, отмечая мельчайшие изменения в выражении, движения глаз, едва заметную бледность, то, как дёрнулись губы - еле заметно, уловимо только лишь для того, кто целенаправленно пытается заметить. Блэк любил наблюдать за людьми и отмечать в их лицах многочисленные выбираемые ими маски, а также подмечать те короткие мгновения редкой удачи, когда маски все разом исчезали, чтобы открыть истинное лицо. Обнажить то хрупкое, трепетное и беззащитное, что каждый представитель человечества почитал одной из величайших своих ценностей, а потому берёг как зеницу ока. Почти так же ревностно, как свои тайны.

- Письма находятся в безопасном месте, синьор, вы ведь не думаете, что я принёс их сюда, правда? - первая произнесённая Морганом фраза прозвучала после достаточно длительной паузы, чтобы это можно было списать всего лишь на раздумья. - Разумеется, они будут предоставлены в ваше распоряжение, как только мы договоримся об остальных условиях. До тех пор вам предоставится возможность использовать информацию из этой переписки, которая хранится в моих воспоминаниях. Уж поверьте, у меня хорошая память.

У меня хорошая память, bimbo, который давно вырос, возмужал и изменился почти до неузнаваемости, но именно что почти. Знаешь, американские солдаты, прошедшие Афганистан, говорили, что спустя много лет могли узнать во взрослых людях тех детей, чьих родителей на глазах у отпрысков убивали во время рейдов. Они отпечатывались на грязной простыне памяти навсегда. Знаешь, вот ещё что забавно, многие педофилы, так и не попавшиеся закону, спустя три десятка лет узнавали в преуспевающем бизнесмене соседского мальчишку, на которого пускали слюни ещё тогда, когда имели силы на это. Но всё это ерунда, которая настырно лезет в голову, пытаясь достучаться до моей не существующей совести, сравнивая меня с подобными людьми, потому что суть в другом. Знаешь, художники очень хорошо помнят лица людей, с которыми сталкивались. И ещё лучше - тех, кого когда-то рисовали.
Это очень забавно, не правда ли, bimbo, ставший мужчиной?


- А вы отлично знаете, откуда они мне достались, синьор, - мягко растягивая слова, вновь понизив голос до шёпота, проговорил незваный гость со странной полуулыбкой на губах. - Вернее, помните, я уверен.

Он как будто подался вперёд, чуть меняя позу, но в следующее мгновение уже оказался перед креслом Грацци, упершись вытянутыми руками о подлокотники, нависая над итальянцем и глядя в его глаза так пристально, словно мог прожечь насквозь. И продолжал улыбаться, явно рассчитывая на то, что Грацци в достаточной степени ошарашен, чтобы пока ничего не предпринимать.

- Ты всё прекрасно помнишь... - лёгкое касание нижней части щеки согнутым указательным пальцем, стремительный наклон, запах кедра и выдох на самой грани слышимости. - ...bimbo.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

23:06 

Сентябрь 2004. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ранний сентябрь в старой доброй Англии в этом году оказался на удивление мягким и приятным: уже озолотившиеся деревья размеренно роняли драгоценную листву под ноги прохожим, но ветки ещё не успели лишиться всех своих одежд, а потому казалось, что золото, багрянец и медь окружают со всех сторон, плавно расстилаясь снизу, неспешно кружа сверху и мягко шурша по бокам. Даже извечный спутник одинокого острова, порой кажущегося оторванным ото всего остального мира, неизменный туман, казалось, решил взять несколько дней отпуска, ничуть не торопясь протягивать свои щупальца к улицам, домам и скверам. Мелкий дождик последний раз заявил о своём существовании несколько дней назад, и именно потому, должно быть, лица прохожих всё больше озаряли лёгкие, порой незаметные им самим улыбки. Сентябрь казался продолжением лета или, вернее, неким приграничьем меж им и осенью, которой только предстояло вступить в свои права, принеся с собой и туман, и ливни, и прохладу. Но пока даже Лондон больше походил на праздничную открытку в золотых тонах, нежели на себя самого.

Так было в Лондоне и Манчестере, Бирмингеме и Шеффилде, пригороде Ливерпуля и Лидсе, в Корнуолле и графстве Суррей. Везде. Кроме одного места.

Всем тем, кто знал о его существовании, он хотя бы раз в жизни виделся в кошмарном сне - одном из тех, что подкрадываются в самое неподходящее время, касаются висков холодными скользкими пальцами и впиваются, проникают вглубь, не отпуская, с каждым мгновением погружая во всё больший ужас, из которого можно выбраться лишь по пробуждении. Все те, кто побывал в нём пусть даже несколько минут, до конца своих дней не могли избавиться от мрачных тяжёлых воспоминаний, оставляющих в душе некое тёмное пятно, мерзкую вязкую кляксу, срастающуюся с самим "я" воедино. Для всех тех, кому присутствие в нём было необходимо ежедневно в связи с профессией, он становился вторым домом, но домом из тех, куда не хотелось являться без крайней на то необходимости, но приходилось, набираясь сил и терпения, заблаговременно собирая по крупицам всё то светлое, доброе и чистое, что было в жизни, - лишь бы найти в себе силы снова вернуться. Те же, кого судьба, рок, карма, фортуна и Визенгамот связали с ним на долгие годы, были обречены. И даже если они оказались в Азкабане уже после того, как его покинул последний дементор, вряд ли их ждало светлое будущее. Быть может, даже куда более тёмное, чем тех счастливцев, которые лишились разума. Безумцы блуждали во мраке собственного сумасшествия, а те, кто не успел потерять связь с реальностью, вынуждены были часами, днями, годами и десятилетиями видеть одни и те же грубые стены, слышать одни и те же стоны из соседних камер и ощущать постоянный холод - снаружи и внутри себя.

Здесь не было золотящего ветви мягкого солнца. Не было лёгкого шороха ветра в опавшей листве. Не было сентября. Не было осени. Не было времён года и времени вообще. Лишь пустота, мутный туман и никогда не исчезающая безысходность. Таков был Азкабан, единственная в Британии тюрьма для преступивших закон волшебников.


@темы: Мужчины, Игры, которые играют в нас, ГП, Великобритания, XXI

14:33 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
«Как будто с собакой» - пронеслось в голове Моргана, и он не стал смотреть в зеркало заднего вида, вместо этого заблокировав двери и уделив всё внимание дороге и управлению автомобилем, который постепенно набирал скорость – освоившись, Блэк чувствовал себя абсолютно уверенно и, в отличие от итальянца, собирался превысить скорость ровно настолько, насколько сможет управлять на скользкой дороге. То есть, фактически, почти так же, как и Грацци, когда был за рулём. Впору было усмехнуться.

У его матери была собака. Йоркширский терьер с длинной шерстью, мокрым носом, глазками-пуговицами и противным тявканьем. И с нелепым бантиком на шее – мамуле нравилось носить беднягу на руках, скользить наманикюренными пальчиками по шёрстке и демонстрировать своё чудо природы подругам, знакомым отца, случайным прохожим – кому угодно. Разбалованный пёс лаял, гадил и всячески действовал на нервы всем, кроме самой матери, и отец нередко срывался на псину, прикрикивал, да и сам Морган, уж насколько хорошо относился к животным, не мог сдержаться, чтобы не рыкнуть иногда, но терьеру было на всё и вся начхать: он смолкал только под нежным матушкиным воркованием.

И та однажды решила провести урок по обращению с домашними любимцами, после чего нередко можно было заметить отца, не отрывающегося от бокала с джином и при этом приговаривающего нежно, ласково и мягко, как, наверное, никогда больше ни с кем не говорил – во всяком случае, Морган даже не мог предположить, что этот человек способен порождать голосом подобные интонации – нечто вроде: «Паскудная сволочь, мерзопакостный маленький уродец, паршивая тумбочка для ног, несчастное подобие собаки, пушистый пуфик, безмозглая тварь, я бы с таким удовольствием выбросил тебя из окна или сунул в камин, чтобы только ты, гадёныш, заткнулся и перестал мучить меня своими воплями». Или, не отрываясь от каких-то документов, просто зачитывал их вслух, перечисляя множество цифр и юридических нюансов, но всё тем же тоном. И пёс переставал тявкать, садился возле отца или даже вилял хвостом, тёрся о его ногу. Какая разница, что именно говорил отец? Главное – как он это делал.

Блэк провёл одной рукой по волосам, зачёсывая их назад и заправляя за ухо. Они всё ещё, конечно, были влажными, и в тепле салона продолжили то, что начали после соприкосновения со снегом. Теперь тонкие пряди ещё сильнее завивались, отбрасывая кривые тени на щёки и лоб, пока ладонь Моргана не отправила их на временный покой – до тех пор, пока не дёрнет головой или как-то повернётся, выпуская на свободу.

Твёрдость руля под пальцами возвращала ощущение реальности, как будто не было недавней поездки вдвоём с итальянцем, полупонятного разговора, резкого торможения и пляски с неминуемым исходом. И уж тем более нереальной, пришедшей откуда-то извне виделась игра в снежки, макание в сугроб, звёзды над головой, снег в волосах Луко, холодные руки на спине и ощущение радости – настоящей, кристальной и чистой, как тот снег, давно забытой и почти незнакомой.
Зеркало заднего вида соблазнительно подмигивало в полумраке салона и в воображении Блэка принимало облик замочной скважины, к которой можно наклониться, приникнуть лицом и заглянуть, увидев, что же творится по ту сторону двери или, что куда больше подходило к ситуации, за гранью сумрака, за спиной. Морган ухмыльнулся краем рта – свет и тень рассекли его лицо пополам, отразив в зеркале лёгкое искажение улыбки, дрогнувшую щёку с узором тени от вновь упавшей поверх пряди и взгляд, направленный исключительно вперёд.
До безумия, до одури и невыносимо захотелось домой: развернуться, вдавить педаль газа в пол, забыть и про хозяйку машины, и про итальянца, засевшего в голове с надёжностью корня векового дерева, сменить маршрут и отправиться домой. Вот только ехать было некуда. Оставалось рулить в отель, благо, до него оставалось совсем недалеко.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

12:58 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
На улыбку ответила улыбка – Морган сам не смеялся, но отразил движением губ настроение и смех Луко, утопил в своих глазах и там, в глубине, нашёл несколько других, более глубоких и тонких оттенков. Какая-то бесшабашность и лихость ударили ветром в спину, когда Блэк сделал движение рукой, как будто слегка приподнимая не существующую шляпу и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, направился к указанному столбу. Дуэлянты считают шаги, но в том нет нужды, когда в руках у них не револьверы, а комья снега, и самое страшное, что может грозить в итоге – вовсе не кровавая рана, а лишь холод за шиворотом или необходимость отплёвываться от удачно брошенного – в десяточку! – снежка. Перспектива столкнуться с машиной, если выйти на дорогу, пугала мало: в это время мимо проезжало не так уж много машин и, как итальянец сам вполне верно заметил, учитывая то, что шоссе скользкое, они вряд ли позволяли себе отвлекаться от процесса вождения, а потому шанс быть задавленным сводился к минимум. И всё же был, особенно в запале предстоящей «схватки», а Блэку почему-то уже сейчас казалось, что милым и ленивым перекидыванием дюжины белых кругляшей друг в друга дело не ограничится. Руки чесались, и кусающий их морозец вовсе не был тому причиной на сей раз.

Морган мысленно усмехнулся, ухватив за хвост случайно проскользнувшую мимо мысль: нелепо, и странно, и глупо, и в то же время смешно, что вот такое дурацкое и вместе с тем по-доброму смешное занятие не случалось с ним раньше – тогда, когда этому было самое время. Когда нужно было уезжать на рождественские каникулы к не существующей бабушке, живущей в одном из северных штатов, и носиться на подстеленном под пятую точку куске какого-нибудь стройматериала с горки, ведущей к супермаркету, вместо того, чтобы листать умные книжки и тайком от отца калякать что-то в тщательно хранимом блокноте. Или когда нужно было, напившись пивка с приятелями, устроить баталию за последнюю оставшуюся баночку, вместо того, чтобы изучать строевую подготовку и слушать лекции о светлом будущем великой нации, к которой посчастливилось принадлежать таким же богатеньким олухам, как ты сам – и тайком рисовать на обратной стороне последнего листа тетради портреты нелюбимых учителей и однокашников, и снег за окном, и занесённые машины, и что-то абстрактное, далёкое, светлое и хорошее, у чего нет лица, но чего так хочется достигнуть. Или даже позднее, когда нужно было макать визжащих девиц в сугроб, а потом бережно отряхивать снег с плеч, любуясь снежинками на ресницах, сдувая белую пыльцу с чёлки и старательно делая вид, что ничуть не желаешь помочь ей высушить и всё, что прячется под курткой; а не шляться по холодным незнакомым улицам чужого города, с непривычки чуть ли не задыхаясь от густого тумана и почти физически ощущая, как всё тело наливается влажностью, которой здесь больше, чем денег на счёте давно забытого папеньки. Тогда это было бы ожидаемо, правильно, предсказуемо и весело, а сейчас – что? Морган мотнул головой, стряхивая налипший на волосы снег, и заправил пряди по обе стороны за уши, чтобы не мешались. Надолго это вряд ли могло помочь, но хоть на первые два-три броска – вполне.

Раз-два-три, шаги к фонарному столбу словно вели к чему-то, что Блэк не мог бы никак назвать, предпочитая ограничиться неопределённостью, но всё же как-то выделить. «Нечто» - это уже не «ничто», но «что-то», пусть даже не обретшее чётких очертаний и конкретики, но хотя бы выделившее себя из плеяды разрозненных «ничто». Три-два-раз – а вот и столб, за него можно было даже ухватиться, накрыть ладонью холодный металл, используя в качестве опоры, чтобы резко развернуться и, прицельно со всей силы метнуть снежок в стоящего на противоположном конце шоссе итальянца.
- Пли! – вслед летящему комку, на мгновение разрезавшему тёмный фон неба белой вспышкой.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

15:43 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ихха! Да здравствует итальянская манера езды по заснеженным шоссе! Да здравствует хвалёная сдержанность а-ля Грацци! Эгей, ты там, наверху или под землёй, какого чёрта не устроил светопреставление с перекатом, смятой автомобильной мордой и лужами крови на асфальте? Как было бы красиво сдохнуть вот так, за несколько десятков километров от Лондона и от гейского борделя в компании с недоизнасилованным – дважды – сукиным сыном, его многовидовой семейкой тараканов и собственными демонами! Притом помирать медленно, стекая перемолоченными кучками с сидений, в последние минуты никчёмной жизни ведя псевдо-философские пафосные речи об ошибках прошлого и не завершенных делах. Можно даже было бы на финальном издыхании раскрыть душу и из последних сил протянуть искалеченную руку, чтобы сжать золотистую ткань перчатки и слёзно попрощаться. Феерично. Как и сердцебиение где-то в горле, как и руки, вцепившиеся в переднюю панель над бардачком до побеления пальцев и даже, кажется, скрипа крошащегося фордикова нутра под ними. Ох нет, такое времяпрепровождение и подобная опасность были Блэку не по душе. Не то чтобы смерть в лицо дохнула и вся жизнь перед глазами пробежала – чушь. Бывало и похуже. Но, чёрт дери, это всегда было контролируемо или хотя бы подвержено какой-никакой человеческой логике: когда опасность исходит от человека или нескольких людей, всегда можно заранее продумать их вероятные действия и тем самым спасти свою драгоценную шкуру. Но вот так, будучи запертым в железной коробке, которая самовольно вертится на заледенелой сцене, того и гляди готовясь либо устроить череду перекатов, либо свалиться в сторону, сминая всё то, что находится у неё в утробе – это, будьте уверены, совсем другое дело. Совсем, мать его, другое!

- Шумахер, твою мать, - тихо, хрипло, с какой-то странной нежностью в голосе, непередаваемо выразительно, любовно смакуя каждую буковку, словно они пропитаны разновкусьем амброзий. – Спиди-гонщик. Бэтмэн.

Морган шумно выдохнул, кулаками утрамбовывая выплюнутую прямо в лицо подушку безопасности и выламываясь из машины наружу. Холод? Какой к лешему холод, когда тут так хорошо дышится, над головой – небо, под ногами – пусть и скользкая, но всё же земля, а по бокам – никакого чёртового железа, сплошной простор. И можно вдохнуть полной грудью, успокоив бешено колотящееся сердце. Смешно, но он был спокоен. Естественная физическая реакция на интенсивный выброс адреналина – сердцебиение, лёгкая дрожь в руках, напряжённость мышц – имела место быть, уж конечно, но сам Блэк отчего-то чувствовал невероятный покой, как будто разум неожиданно прояснился, всё вокруг обрело чёткие контуры и предстало в истинном свете, без привычной мути и туманности. Он мотнул головой, плюнув на упавшие на лоб волосы, переступил с ноги на ногу, радуясь, что хоть колени не дрожат, и обошёл фордик спереди, остановившись возле двери водителя. Протянул руку, отпирая дверцу – хорошо, что не заклинило, - распахнул и чуть наклонился, чтобы увидеть лицо итальянца.

- Вылезайте, Рикардо Патресе. Финиш. Приехали, - Блэк ослепительно улыбнулся, отвесив Грацци шутливый полупоклон. – Дальше эта колымага вашими стараниями точно не сдвинется.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

16:20 

Ярослав и Сибилла. Сентябрь 2003. Санкт-Петербург, Россия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Он как-то упустил из внимания тот момент, когда деловая беседа перетекла в приятное общение двух интересных собеседников. Просто ещё пять минут назад они обсуждали оплату её выступления, предполагаемую тематику репертуара, освещение в его ресторане и предполагаемую длительность, а уже сейчас разговор коснулся музыки в целом, современных веяний в искусстве и их различий с творениями великих мастеров многолетней и даже многовековой давности. И казалось, ей искренне интересно его мнение относительно влияния Великой Французской революции на тематику в живописи этой страны в те годы, да и к другим его словам она прислушивалась с неподдельным вниманием, как будто находила в них для себя какую-то значимость.

Ярослав видел её всего второй раз, но не мог избавиться от ощущения, что эта женщина каким-то немыслимым образом уже заняла прочное место в его если не сердце, то памяти уж точно. Должно быть, всё это из-за её игры. Несколько месяцев назад, будучи по каким-то своим делам в Европе, он побывал на закрытой вечеринке в клубе одного из своих партнёров. VIP-общество полчаса сидело с откровенно раскрытыми ртами, забыв про еду и алкоголь и отдавшись на растерзаниме музыке, которую творила одна-единственная виолончелистка. Ярослав и сам на несколько десятков минут полностью отрешился от мира, не в силах думать больше ни о чём. Откровенно говоря, он даже не предполагал, что один музыкант способен сотворить такое. Тогда он после выступления не оставил в покое своего знакомого, пока тот не записал ему электронный адрес женщины, и Ярослав задался целью во что бы то ни стало пригласить её на выступление в собственном ресторане.

И вот теперь договор с указанием суммы, которой могли бы позавидовать и многие куда более известные эстрадные звёзды, был подписан, дата назначена, все вопросы решены, а он всё никак не мог подвести беседу к разумному финалу с пожеланиями скорой встречи и напоминанием о том, что у него полным-полно работы. Не мог да и, честно говоря, не хотел. Оперевшись локтями о полированную столешницу, Ярослав положил подбородок на сцепленные в замок руки и с лёгкой улыбкой на губах украдкой любовался сидящей перед ним женщиной, которая как раз сейчас спокойно и обстоятельно в пух и прах разбивала одну из его теорий относительно развития музыки в ближайшие десять лет.

Они вели беседу по-английски, потому как ни он не знал итальянского, ни Сибилла – так назвалась виолончелистка – русского. Чужой язык, хоть и ставший ему вторым родным, казался Ярославу в собственном исполнении на удивление скупым и чёрствым. Он даже пожалел в какой-то момент, что не владеет итальянским. Заставлял себя не скользить взглядом по густой черноте волос, красивой линии лица, без единого следа косметики кажущегося выразительным и ярким, по мягкому изгибу шеи и плечей, белизне рук, старался не тонуть в глубине удивительно глубоких мудрых глаз необыкновенного тёмно-вишнёвого цвета… Но не выходило.

- Боюсь, мне уже пора, - прервала его размышления женщина и, плавно поднявшись, улыбнулась. – До встречи в субботу, господин Янковский.
Его фамилию она произнесла почти без акцента, нередко свойственного иностранцам, пытающимся сказать что-то на великом и могучем.
- Я надеюсь, после выступления вы уделите мне немного вашего времени? – спросил Ярослав с улыбкой, умело – сказывался многолетний опыт – скрывая желание услышать утвердительный ответ. – Угощу вас кофе. За счёт заведения, разумеется.
Сибилла улыбнулась чуть шире, обозначив этим одновременно и согласие, и благодарность, после чего грациозной походкой направилась в сторону двери. Когда за спиной ушедшей женщины раздался приглушённый щелчок, Ярослав с шумом выдохнул и позволил себе на мгновение опустить веки. В этот момент он чувствовал себя не тридцатипятилетним мужчиной, повидавшим жизнь, а вдвое более младшим подростком: немножко счастливым, немножко удивлённым и очень глупым почему-то.

* * *

Последние аккорды затихли, несколько десятков секунд в ресторане не было слышно ни звука, и лишь по истечении этого срока зал взорвался аплодисментами. Женщины к тому времени уже не было на невысокой сцене, а Ярослав, до этого не спускавший с неё глаз, не уловил тот момент, когда она покинула возвышение. Сам он занимал один из отдалённых столиков, отделённых от остального зала неширокой перегородкой. Некое подобие кабинета, из которого, впрочем, благодаря отсутствию одной из стен, отлично было видно всё происходящее, тогда как сидящие в нём оставались почти незаметными. В зале заиграла лёгкая джазовая мелодия, не мешающая разговорам, но способная отделить один столик от другого невидимой стеной тихого звука.

Янковский на миг опустил глаза, чтобы взять в руку чашку с кофе, а когда вновь поднял взгляд, Сибилла остановилась у его столика, появившись как будто из ниоткуда, и Ярослав вновь поразился тому, как тихо она двигается – словно призрак или сказочная фея из детских книжек или старых советских мультиков. Жестом и улыбкой он предложил ей присесть, и женщина опустилась на стул, положив руки на колени. Поспевший вовремя официант выслушал пожелания относительно кофе, и тут же ретировался, оставив владельца заведения и его гостью наедине. И вновь после нескольких дежурных фраз - на удивление живой разговор, как будто между старыми друзьями, интерес в словах, мягкие улыбки… Вот только глаза женщины, и Ярослав не мог не обратить на это внимания, всегда оставались как будто немного не от мира сего, однако он так и не смог понять, откуда у него это странное ощущение.

Янковский никогда не был избалован женским вниманием. С одной стороны, он был ещё достаточно молодым, весьма обеспеченным и при этом довольно-таки привлекательным мужчиной, который умел подать себя, поддержать беседу на множество самых разных тем и при уверенности в себе не показаться высокомерным. Но с другой… О другой думать не хотелось, ибо она моментально прогоняла приятный настрой, напоминая о том, что ему не стоит смотреть на Сибиллу как на женщину. Чревато разочарованиями, как и всегда. Ярослав глотнул кофе, прислушиваясь к словам женщины, которая как раз отвечала на его вопрос об особенностях испанских музыки и танца. Сорок минут беседы – как четыре мгновения. Или четыре века.

- Вы, должно быть, великолепно танцуете, - Ярослав и сам не понял, почему вдруг сказал это, когда куда более к месту было бы поинтересоваться тем, была ли Сибилла в Испании.
- Желаете пригласить меня на танец? – голос Сибиллы почему-то неожиданно снизился на тон, улыбка на губах показалась мужчине уже не такой лёгкой, а тёмно-вишнёвые глаза как будто бы почернели, хотя, конечно же, то была всего лишь игра света и тени.
- Отнюдь. Боюсь, это невозможно, - он небрежно пожал плечами, старательно делая свой тон подчёркнуто спокойным.
- Вот как, почему же? – воплощение фантазии в облике земной женщины вопросительно приподняло бровь, всё ещё глядя на него чуть похолодевшим, нежели ранее, взором.

Вот он, момент истины. Тот, после которого Ярослав начинал чувствовать себя пародией на человека, несмотря на все свои миллионы в самых разных банках, сеть ресторанов по нескольким крупным городам бывшего Союза, квартиру класса «люкс» в центре Питера, чуть ли не сошедший с картинок глянцевого журнала коттедж за городом и прочие приятные мелочи жизни. Недочеловеком он себя ощущал, когда, опустив руки со стола к подлокотникам и ниже, сделал несколько доведённых до автоматизма жестов и переместился чуть в сторону, чтобы женщина могла увидеть инвалидное кресло, в котором он сидел. Оборудованное по последнему слову техники, с дорогущей отделкой и стоящее не намного меньше, чем годовой заработок средней руки бизнесмена, но всё-таки, не смотря ни на что, инвалидное. Потом вернулся к столу, потянулся за чашкой кофе и поверх неё взглянул на женщину, привычно ожидая увидеть в глазах разочарование или даже жалость.

- Ну вот и замечательно, - с тёплой улыбкой выдохнула Сибилла, стерев из глаз остатки прохладцы и своими словами вынудив Ярослава чуть кашлянуть, чтобы не подавиться глотком эспрессо. – Всё равно я не танцую. Так что если вздумаете пригласить меня ещё раз, лучше заманивайте кофе.

Янковский всё-таки закашлялся, несколько секунд ошарашенно глядя на женщину, которая преспокойно пила ароматный напиток, не отводя от его лица глаз. Быть может, в чьих-то других устах эти слова могли бы прозвучать как издёвка, но сейчас такая мысль даже не приходила в голову Ярославу. Мужчина покачал головой, не сумев удержать усмешки и ничуть не скрывая её. Впрочем, как он полагал, в эти несколько мгновений весь набор его ощущений был, что называется, налицо: и озадаченность, и восхищение, и даже тщательно скрываемое облегчение от того, что женщина не ушла в ту же секунду.

Ярослав поставил локоть левой руки на стол, положив на него подбородок, а другой рукой помешивал ложечкой густой чёрный кофе без следа сахара. Несколько секунд он задумчиво изучал сидящую напротив женщину, с каждым мгновением сознавая, что вряд ли когда-нибудь сможет её понять. О нет, он не обманывался ложными надеждами о том, что она будет принадлежать ему. Более того, что-то в глубине души подсказывало Янковскому, что и увидит-то он её в будущем далеко не так много раз, как ему хотелось бы. Она и впрямь была подобна призраку, который является простым смертным лишь тогда, когда ему самому заблагорассудится.

- Вы любите стихи Булата Окуджавы, Сибилла? – спросил он вдруг и тут же засмеялся, поняв, какую сморозил глупость. Сомнительно, что произведения этого автора переводились на итальянский, и ещё менее вероятно, что женщина их встречала.
- Почитайте мне, Ярослав, - тихо ответила она, положив голову на сцепленные пальцы облокотившихся о столешницу рук. – Почитайте.
И он, сам не зная почему, начал выразительно декламировать вдруг пришедшие ему на ум строки, а Сибилла внимательно слушала, как будто на самом деле понимала по-русски, и мягко улыбалась, не обещая этой улыбкой ровным счётом ничего, кроме понимания. Но Ярославу и этого было достаточно.

- Тьмою здесь все занавешено
и тишина как на дне...
Ваше величество женщина,
да неужели - ко мне?

Тусклое здесь электричество,
с крыши сочится вода.
Женщина, ваше величество,
как вы решились сюда?

О, ваш приход - как пожарище.
Дымно, и трудно дышать...
Ну, заходите, пожалуйста.
Что ж на пороге стоять?

Кто вы такая? Откуда вы?
Ах, я смешной человек...
Просто вы дверь перепутали,
улицу, город и век.



@темы: Sibilla, XXI, Женщины, Мужчины, Россия, Фрагменты

21:32 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В свете фар - как под прицелом. Почти физически ощущая устремлённое в спину дуло винтовки. Как тогда, помнишь, Блэк, пять лет назад, когда на белой стене перед тобой появились алые брызги, а ты не сразу сообразил, откуда они взялись? Чертовское везение удачливого недо-янки, сделавшего резкое движение в сторону и тем самым словившего пулю не сердцем, но чуть выше. Совсем немного, совсем чуть-чуть, почти нисколько по меркам вселенной, но вполне достаточно, чтобы упасть за вонючий мусорный бак и, с трудом удерживаясь на грани сознания и обморока, пытаться кое-как зажать кровоточащее сквозное отверстие. Вполне достаточно, чтобы научиться считать сбитый ритм сердца - и успеть мысленно проклясть продажного сукина сына, в последний момент решившего перетянуть одеяло на себя, любимого, отказавшись от далеко не единственной договорённости. Потом, спустя несколько часов добравшись к дому нелегально работающего хирурга, срезая с себя окровавленные и частично присохшие шмотки, чуть не воя от впивающихся в грудь игл и в конце концов лишаясь сознания от болевого шока, он будет твердить как "отче наш", как таблицу умножения, как A to Z, что нельзя никому доверять ни на йоту, и, чёрт возьми, нельзя делать исключение даже для бывших партнёров, которым помогал спасать шкуру. Им - особенно нельзя. Но это потом, через несколько часов. А сейчас нужно думать только о том, как остановить кровотечение, как сохранить сознание, как удержать пистолет, если этот урод решит исправить промашку, и, главное, как дождаться, пока через четверть часа улица начнёт просыпаться - и появится мизерный шанс уйти незамеченным. Вспышка, яркий флэш-бэк, подмигивание фар, почти вынуждающее вздрогнуть и отшатнуться в сторону, броситься в сугроб, перекатиться, извлекая в полёте пушку и прицеливаясь в шины... Почти. Блэк всмотрелся в собственную тень, углём вычерченную на белом, и даже почти захотел в какой-то миг, чтобы Грацци не затормозил, или чтобы тормоза не сработали, или чтобы под лёгкой снежной порошей оказался гладкий лёд... Тоже почти. "Почти" - всего лишь пять букв, два слога, выдох пара из губ на морозе, а значимости как раз хватит на одну жизнь. И на фордик, преградивший путь от отеля.
Недавний танец - шаг влево, шаг вправо карается расстрелом фар прицельно в спину! - превратился в стэп. Р-раз - каблук опускается на асфальтовое полотно, слегка прикрытое снежным крошевом. Два - носок приземляется следом, частично перечёркивая линию чёрного следа автомобильных шин. Тр-ри - в такт шагам раздаётся странный шум в груди; эге-гей, разве в стэпе сердце должно стучать, нет-нет, никаких звуковых помех, вам следует заткнуться, мистер Харт да побыстрее. Четыр-ре - вторая нога делает шаг, догоняя первую, пора бы дать рождение новому звуку, заменяющему пульс. Блэк сократил и без того не слишком большое расстояние до машины, но не стал огибать её, чтобы усесться на соседнее с водительским креслом. Не стал наклоняться к окошку, чтобы что-то сказать Луко, прокомментировать его выходку с игрой в "угадай, что будет дальше". Просто замер на несколько мгновений на расстоянии вытянутой руки от дверцы фордика - тёмный силуэт на несколько более светлом фоне, прямая, как струна, спина, чуть склонённая набок голова с росчерком завивающихся волос, рассекших лицо пополам, до упора засунутые глубоко в карманы руки, невидимый при таком контрасте света и тени, но вполне ощутимый взгляд сверху вниз. Смазанное движение - и Морган уже оказался возле дверцы машины, рванул её на себя - ай-яй-яй, синьор Грацци, в Британии принято нажимать на кнопочку, блокируя двери, ради вашей же безопасности на дороге! - наклонился, по плечи погружаясь в постепенно теплеющее нутро форда и застывая лицом к лицу с итальянцем. Впился ладонью в "плечо" сиденья, отрезая Луко возможность отшатнуться в сторону, замер глаза-в-глаза, в тесном промежутке оказавшись слишком близко, чтобы можно было рассуждать о комфорте, вперился теперь уже отлично заметным, но всё ещё нечитаемым взглядом в итальянца, хмуря брови, что никак не могло помочь спрятаться танцующим безумный стэп демонам в зрачках.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

20:44 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
К себе в номер Морган вернулся в странном расположении духа, определения которому сам не мог найти. С одной стороны, разговор прошёл достаточно ровно, даже слишком, а итальянец произвёл впечатление действительно далеко не глупого человека, который вряд ли склонен к авантюрам, когда на кону доброе имя его семьи. Не его самого, а всей семьи - Блэк, проведший довольно много времени в итальянской среде и насмотревшийся там разного, не понаслышке знал, какое большое значение имеет семья для таких людей. Если, конечно, синьор Грацци не является исключением из правила. С другой стороны, после этой специфической беседы осталось неуловимое ощущение недосказанности, отсутствия чего-то, что могло полностью изменит ситуацию, перевернуть вверх ногами, содрать чистенькое покрывальце ровной дипломатичности, в которой только слепой не заметил бы фальшь. Мастерскую, профессиональную, умелую, быть может, даже неосознанную, но всё же имевшую место быть. Блэк чуть ли не кончиками пальцев ощущал натянутость воздуха в комнате итальянца, выйдя из которой и отдалившись немного по коридору, в первую очередь отдышался, прогоняя из лёгких остатки того кислорода, что он вдыхал внутри.
Немного постояв у приоткрытого окна, Блэк выкурил две сигареты подряд, выдыхая дым наружу и тут же ловя лицом, когда ветер бессовестно возвращал белёсые круги назад в помещение. Когда со второй сигаретой было покончено, Морган отошёл к креслу, в котором до сих пор в полуразобранном состоянии лежала сумка. Замок так и остался наполовину расстёгнут, у хозяина не было времени заняться вещами. Теперь-то уж и подавно оно вряд ли появится. Нырнув рукой в нутро сумки, Блэк не глядя нашарил там внутреннее отделение, щёлкнул кнопками и извлёк мобильный телефон, разряженный, конечно. Впрочем, зарядное устройство оказалось рядом, мужчине оставалось лишь подключить его в розетку. Много времени дл разговора Блэку не требовалось, так что он лишь прогулялся к ванной комнате, ополоснул ванну и пустил наливаться воду. Когда вернулся, телефон уже немного напился электричества, так что ничто не мешало Моргану позвонить. Использованной симке путь лежал в утиль, ей на смену в сумке было ещё несколько, зарегистрированных на самые разные имена (из них Блэка более других позабавило имечко Пигги Милксоп; о чём должны были думать родители, давая ребёнку, рождённому с фамилией "мокрая курица", имя, созвучное со "свинкой"?), так что в ближайшее время хотя бы об этом можно было не беспокоиться. Блэк задымил третьей по счёту сигаретой и уже шестой за последний час - слишком много даже для него, - набрал по памяти номер и прижал трубку ухом к плечу, усевшись прямо на стол - дальше провод зарядника не доставал. Ровные гудки пиликали довольно долго, давая понять, что на том конце в такое время благополучно дрыхнуть и не намерены ни с кем общаться. Разве что звонящий будет настойчив и подождёт минуты полторы-две. Если только он наберётся терпения, чтобы дать понять желаемому собеседнику, что разговор предстоит серьёзный и необходимость немного послушать однородное гудение - не самая большая плата за него. Наконец в динамике послышался звук соединения и всё ещё немного сонный, но готовый в любой момент взбодриться голос произнёс дежурное "Ну какой мудак звонит в такое время?"
- Hey, kid! - усмехнулся в трубку Морган.

- Hey, kid! - то, что издали виделось всего лишь кучей не расфасованного мусора, небрежно сброшенной в подворотне возле вонючего бака, вблизи оказалось вовсе не наполненным отбросами пакетом, а человеческой фигурой. Вернее, мужским телом. Если быть точнее, скорее даже юношеским, насколько можно было разглядеть в потёках грязи и крови. Лицо парня представляло собой жуткое месиво жидкой дорожной пыли, изуродованной плоти и рвоты - из парня едва не сделали отбивную и хорошенько вымолотили по животу. Немудрено, что его вывернуло наизнанку. Удивительно скорее то, что он до сих пор остался жив. Точно жив – Блэк чуть наклонился и тогда смог услышать, как с едва различимым нездоровым хрипом из горла парня вылетают хрипы.
Одет он был ничем не примечательно для этих мест: потёртые джинсы с небрежно сделанными разрезами на коленях, бывшая когда-то тёмно-серой, а сейчас ставшая чёрной футболка, джут поверх, «найк» на ногах. В полуметре валялась изгвазданная кепка, но вряд ли эта тряпица могла носиться кем-то последние лет пять, уж больно потёрто выглядела. Вот и всё. Никаких вещей на первый взгляд, никаких особых примет – короткая стрижка, русые волосы, средний рост, худощавое тело. На лицо смотреть было противно, но даже поборов приступ тошноты, Морган не смог определить возраст парня – слишком большие синяки, слишком много крови, слишком искривлён нос, слишком разбиты губы.
Надо бы валить из этой подворотни куда подальше, рвать когти с места преступления, не обращая внимания на разбросанный по углам мусор, чем бы они ни был. Или кем. Если его тут бросили, значит, оставили умирать. Судя по характеру повреждений, били парня медленно и методично, одними руками и потом, когда он упал, ногами, не использовали бит или ещё чего-то вроде, ножевых ранений тоже не было видно. И били, судя по всему, несколько людей. Значит, за дело. Или, во всяком случае, по делу. Мало ли кому понадобилось научить мелкого уму-разуму, пусть и посмертно? Мало ли кому этот пацан наступил на хвост. Вмешиваться в подобные дела – себе дороже и чревато последствиями.
Парень что-то проскулил и закашлялся – в сторону Блэка брызнули капли слюны и крови, и молодой мужчина отступил на шаг, брезгливо поморщившись и приглушённо ругнувшись. Избитый тем временем как-то ещё больше обмяк, повернул голову неестественно криво, как будто смотрел прямо в лицо Блэку, когда с заплывшими веками и в бессознательном состоянии вряд ли мог видеть даже свет в конце туннеля. А вот Блэк разглядел, наконец, что мальчишка едва ли намного его младше, на вид не больше восемнадцати лет, совсем ещё зелёный, в такие годы по подворотням шастают либо местные, которых свои и пальцем не тронут, либо те, кто может за себя постоять, такие, как сам Морган. А вот вполне презентабельным на вид, хоть и простенько одетым мальчикам путь сюда заказан.
Где-то послышался отдалённый звук полицейской сирены. «Твою ж мать!» - подумал Блэк и, наклонившись, взвалил полуживой окровавленный кусок мяса на плечо.


- Hey, kid! – повторил Морган, невольно улыбнувшись на голос, прозвучавший в динамике. Уже семь лет прошло после его знакомства с Рэем, парень заметно возмужал, давно превратившись в мужчину, но это обращение до сих пор осталось неизменным. Собеседник по ту сторону уже окончательно проснулся, загремел чем-то стеклянным, видимо, достав из холодильника бутылку любимого пива, по ходу дела начав обычный трёп, столь характерный для старых знакомых, которые встречаются не слишком часто, последний раз виделись очень давно, но от этого ничуть не меньше рады друг другу. Блэк успел докурить, погасить сигарету и потянуться к альбому и карандашу, попутно почти бессознательно вырисовывая какие-то линии, едва ли уделяя бумаге больше внимания, чем разговору. Только когда словесный поток иссяк и с той стороны прозвучал вопрос уже по делу, Морган на несколько секунд замолчал, опустив взгляд в альбом зарисовок, приглушённо выругался, сообразив, что он изобразил, а потом и вовсе отбросил альбом на кресло.
- Мне нужная твоя помощь, kid. Уже утром, - перейдя на совсем другой тон, сообщил Блэк. – Надо приглядеть, чтобы один господин хороший не вздумал оторвать мне яйца, пока я беру его за задницу.

Всё так, синьор Грацци. Вы ведь действительно разумный человек?


@темы: XXI, Morgan Black, Великобритания, Мужчины, Фрагменты

20:56 

Сибилла. 10 ноября 2006. Близ Акапулько, Мексика.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
01.10.
- Тебе не кажется, что нам стоит уединиться, Ингрид? – спрашивает дон Мигель де Эспиноза, настойчиво скользя требовательной ладонью по моей спине всё ниже. Я ослепительно улыбаюсь и одним лишь взглядом выражаю согласие. Не убирая руки с моей поясницы, он поднимается и увлекает меня за собой к выходу из общей залы.
Вот уже два дня меня зовут Ингрид Ханевольд, я норвежка с ногами от ушей, длинными светлыми волосами и глазами цвета неба над утренним Мехико. Дон Мигель всегда предпочитал блондинок. Держать их при себе в качестве украшения, с ними же делить постель и их кровь использовать в своих лишённых всякой логики экспериментах.
Мы на его ранчо где-то на полпути от Акапулько до Оахака, дон Мигель празднует не то день своего второго рождения, не то успешное убиение очередной партии молодых женщин, к компании которых, судя по всему, решил добавить и меня. После нескольких часов раскачивания кровати, разумеется.
Добраться до него оказалось куда проще, чем я думала. Всегда осторожный, расчётливый, внимательный, ни на миг не расстающийся с телохранителями де Эспиноза допустил самую глупую ошибку, какую только можно было себе вообразить. И теперь мы покидаем общую залу, где сходит с ума мешанина людей и нелюдей, и направляемся на второй этаж.
01.20.
В спальне пахнет виски, свежевыстиранным шёлковым бельём и желанием дона Мигеля. Свет погашен, а камеры ночного наблюдения, к счастью, не способны отобразить картину в той мере, которая необходима для поднятия тревоги. Но всё же следует быть осторожной. Эспиноза вымуштровал своих охранников – и людей, и вампиров – до такого состояния, когда те едва ли не чувствуют грозящую хозяину опасность. При въезде на территорию ранчо обыскивали чуть ли не каждый дюйм тела: сперва люди при помощи металлоискателей, потом вампиры, используя свои природные качества и иные сюрпризы. Впрочем, это было предсказуемо, потому я не привезла с собой даже шпильки для волос. Есть иные методы казни преступников, хоть они и не доставляют мне никакого удовольствия.
Раз, два… Пять камер в одной спальне. Браво, дон Мигель. Но вас это не спасёт. Если только я не убью вас раньше – от отвращения.
01.27.
О, благодарю небеса, наконец-то он соизволил добраться до постели, а я при этом умудрилась не потерять ни единой детали гардероба. Это было бы неблагоразумно. Остальное – дело техники, женской хитрости и рук.
Когда двое любовников накрыты с головами одеялом, те, кто глазами камер следит за ними, видят лишь мерное движение двух силуэтов под слоем ткани. Им даже в голову не придёт, что вместо желаемого результата дон Мигель получит свёрнутую шею.
А теперь – пить. До дна. До последней капли. При этом создавая видимость движения. Глоток за глотком густой мерзкой дряни, которая с неохотой ползёт по его неживым венам к моим губам.
03.30. «Melia Los Cabos», CARR. SCL-SJC KM 19.5 - Los Cabos, Mexico
«Melia Los Cabos» ещё только разгорается самым ярким ночным огнём движения, когда я возвращаюсь в номер. У меня есть ещё несколько часов до того, как кто-нибудь из прихвостней де Эспинозы сложит два и два и доберётся до отеля. Но ближайшие два десятка минут мне будет не до них.
Здравствуй, боль, старая знакомая…
04.48.
Ингрид Ханевольд не существует вот уже почти час, а международный аэропорт Акапулько смазывает лица, стирает краски и даже в такое время затрудняет поиск кого бы то ни было. Особенно, если неизвестно, кого надо искать.
Билет до Старого Света был зарезервирован ещё до того, как я ступила на землю Латинской Америки, и теперь мне остаётся только дождаться своего рейса. На электронном табло пляшут цифры и буквы, зовущие в разные стороны света, и я могла бы выбрать любую по своему усмотрению.
Мой рейс на шесть утра с четвертью.
В Мексике было слишком душно.


@темы: Sibilla, XXI, Дневники, Женщины, Новый Свет, Фрагменты

01:47 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Бристоль, Англия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Чёрное, белое и красное.
- Ты когда-нибудь плакал? – губы Мейды накрашены алым. Помада такая яркая и сочная, что с некоторого расстояния может показаться, будто рот женщины вымазан кровью, а сама она – героиня вампирской истории, femme fatal, дитя порока и страсти, невесть зачем решившая снизойти до жалких смертных и нашедшая временное пристанище в обыкновенной гостинице.
Морган не ответил. Ладонь скользнула по волосам женщины, замерев на мгновение у уха, чтобы освободить чёрную прядь. Он отстранился на секунду, любуясь контрастом чёрного, белого и красного: молочно-белая кожа, подобная алебастру, чёрнее воронова крыла волосы и ресницы, и алые губы, как сама живительная влага, бурлящая в жилах.
Рука мужчина скользнула ниже, мягко коснувшись щеки Мейды, как будто случайно задев мочку уха и опустившись по шее к плечу. Шёлк блузы послушно поддался движению умелых пальцев - Морган потянул ткань вниз, полуобнажив грудь женщины, чьё дыхание помимо воли чуть участилось, когда Блэк, поправляя складку, слегка наклонился, обдав кожу шеи теплом своего дыхания.
- Плакал. Один раз, - глядя прямо в глаза Мейды, тихо проговорил мужчина и склонил голову набок, словно изучая. – Когда появился на свет. Должно быть, заранее знал, какое здесь паршивое местечко.
- Очень смешно, - она хмыкнула, недовольно ткнув ему в грудь кулачком, но, не найдя сопротивления или какой-то реакции, вынуждена была опустить руку на колени.
Морган тут же недовольно нахмурился, взял её ладонь в свою, сцепив пальцы, и поднял повыше, свободной рукой проведя кончиками пальцев от её запястья к плечу, словно изучая фактуру ткани и пробуя на ощупь. По коже Мейды пробежали мурашки, она передёрнула плечами. Блуза, поддавшись движению, упала вниз, полностью обнажив красивой формы грудь, сейчас вздымавшуюся чуть чаще, чем если бы Мейда была спокойна. Но на сей раз она старалась не смотреть на Блэка, который тут же начал что-то колдовать с шелком, то касаясь её кожи обжигающими ладонями, то скользя теплом выдоха, до случайно задевая…
- Ты здесь надолго? – через минуту всё же спросила Мейда, чувствуя необходимость нарушить молчание.
Морган отошёл на шаг и посмотрел на неё как-то иначе. Мейда на мгновение забыла как нужно дышать – такими глазами на неё ещё не смотрел ни один мужчина, а ведь многие, очень многие из них готовы были на сущие безумства только ради возможности провести с ней вечер, не говоря уж о ночи. И вот теперь видеть этот взгляд, алчущий, страстный, каким, должно быть, умиравший в пустыне странник смотрит на источник артезианской воды, - видеть его и ощущать, как по коже маршируют толпы мурашек, а где-то внутри всё сильнее разгорается тепло…
- С утра уезжаю, - Морган улыбнулся ей и, отвернувшись, отступил к креслу, которое четвертью часа ранее придвинул от стены к кровати. Блэк уселся, чуть поёрзал, но руки тут же занялись привычным делом, не было нужды даже смотреть – всё внимание он устремил на Мейду и только на неё. – С последней работой не повезло, Дезмонд подвёл. Хозяин оказался дома, только изъятием товара ограничиться не удалось. Так что я на время пропаду. Может, даже надолго. Но ты сама знаешь, как это у меня бывает.
- Тогда мы должны провести время по-другому, - Мейда облизнула пересохшие, несмотря на помаду, губы и глубоко вздохнула, скользнув глазами по фигуре сидящего напротив мужчины. Лёгкая рубашка была расстёгнута сверху, рукава закатаны до локтей – невозможно было отвести взгляд от сильных рук Моргана, способных как прервать жизнь, так и помочь достигнуть наслаждения. – Морган, слышишь? У нас мало времени. Я хочу…
- Заткнись, Мейда, - как выстрел в тишине ночи, такая же неожиданная вспышка гнева в тёмных глазах. Морган тут же успокоился – он старался не позволять себе срываться на женщин, но в такие моменты это давалось чертовски сложно. – Заткнись и не двигайся. Я тебя рисую.
Чёрный уголь на белой бумаге. Маленькая капля крови, выступившая на закушенной губе – совсем незаметно на фоне алой помады.
Чёрное, белое и красное.


@темы: Morgan Black, XXI, Великобритания, Мужчины, Фрагменты

00:50 

Клара и Карл. 24 декабря 2006, несколько десятков километров от Гданьска.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет!

- Что-то ты в этом году поздно, - улыбнулся, поднимая голову от толстой книги, которую я вижу на его коленях год за годом. Наклонится, уткнётся длинным носом в исписанные каллиграфически кривым почерком страницы и строчит что-то часами, замирая на несколько мгновений, чтобы обдумать новую фразу. А теперь вот отвлёкся, обратил на меня внимание. - Я уже и не ждал.
- Я и сама не ждала, - скидываю пальто на свободное кресло, прохожу, вскользь касаясь бедром лежащей на подлокотнике руки, и приседаю на корточки перед камином. Здесь всегда тепло, но не только из-за огня. Сам дом благодаря своему владельцу насквозь пропитан этим теплом, как и запахом травяного чая, кофе и времени. Долгого, долгого времени, такого долгого, что и сбиться со счёта не так-то трудно.

Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет!

- Через четыре часа Рождество, тебе не следует задерживаться, - улыбается и ерошит пятернёй чёрные волосы, которые и без того торчат во все стороны. Пожалуй, это единственное в его облике, что иногда позволяет посмотреть на Карла как на юнца.
Ненадолго. Если не заглядывать в глаза. И вот он уже прищуривает их, наклоняет голову набок; я зеркально повторяю это его движение – и мы смотрим друг на друга, словно глядим в отражающее стекло, когда сложно отличить, кто есть кто. Одновременно улыбаемся чуть шире: всего лишь края губ – мой левый и его правый – скользят немного вверх. Синхронно.
- Я и не буду, - поправляю складку на юбке, заодно выровняв угол наклона головы. – Просто привыкла каждый год перед Сочельником тебя навещать, так что не хотелось делать исключение только из-за того, что в нынешнем декабре чуть больше дел, чем обычно. Кстати, у меня для тебя подарок.
- Неужели? – кажется, искренне удивляется, вон, даже брови вверх скользнули.

Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет!

- Это что? – ох, и много бы дали в какой-нибудь школе актёрского мастерства за ту интонацию, с которой он произносит своё «что».
- Тряпочка для протирания кларнета, - старательно сдерживаю ухмылку, которая так и лезет на лицо, словно свеженький прыщик на нос невесты.
- З-зачем? – Карл задумчиво чешет в затылке, указательным и большим пальцем приподняв перед глазами тёмный лоскут ткани. Обёрточная бумага и бант лежат на коленях, забытые на какое-то время.
- Кларнет протирать, - невозмутимо пожимаю плечами я.
- К-какой ещё кларнет? – неужели его всё-таки проняло? О, это будет моей величайшей победой!
- Тот, который я тебе верну, как только получу назад свои бусы, - улыбаюсь так паскудливо, как только могу. Хоть раз примерить на себя маску настоящей стервы втайне мечтает каждая женщина, даже самая тихая, а я явно не отношусь к паинькам. Так что мне это даётся легко и просто.
Карл минуту смотрит на меня не мигая, таращится своими чёрными глазами, блестящими бусинами, глубокими, как кратеры вулкана. Бусины – кратеры, кратеры – бусины; как, чёрт возьми, приходят в голову эти два сравнения одновременно? Вот так он таращится на меня, потом моргает, роняет тряпочку на колени, хлопает в ладоши и начинает восторженно хохотать.

Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет!

Кофе у него всегда потрясающий. Такого не делают ни в столичных варшавских кафешках, ни в парижских кофейнях, ни где бы то ни было, куда бы я не залетала. Не делают и всё тут. Может быть, если когда-нибудь я найду место, где варят хотя бы вполовину такой же вкусный кофе, то осяду поблизости, пущу корни, прикуплю квартирку и займусь вышиванием крестиком или лепкой глиняных кувшинчиков. Маловероятно.
Уже собираясь уходить ближе к девяти вечера, невольно касаюсь взглядом проклятущей книги в кожаном переплёте, которую он всё ещё держит на коленях – явно не успел сделать какие-то подсчёты и продолжит после моего ухода.
- Ну что ж, пора мне. Кирилл ждёт к полуночи, у него в этом году новый бзик: старается праздновать Рождество как полагается правоверному польскому католику, - беззлобно морщусь и вижу, как на лице Карла тоже возникает улыбка, словно отражение моей в кривом зеркале, только более симпатичная, наверное.
- Спасибо, что залетела, Клара, - шутливо салютует, потом тянется к моей ладони и подносит к губам. В этом он весь: не то джентльмен, не то шут – поди разбери.
Улыбаюсь, встаю и поднимаю остывшее пальто. Набросив на плечи, направляюсь к двери в коридор. Оборачиваюсь на пороге и вижу, что Карл уже полностью поглощён своей книгой. За три часа до Рождества я покидаю этот дом, как делала это все прошлые годы своей жизни – заблаговременно, загодя, заранее. Чтобы каждый день нового года строить догадки и предположения, что же происходит в полночь за дверью в гостиную с камином, а на следующее Рождество так и не спросить.
- Счастливого Рождества, братец, - улыбаюсь, отворачиваюсь и выхожу в ночь.

Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет!


@темы: XXI, Женщины, Мужчины, Польша, Фрагменты

18:28 

Сибилла. 24 октября 2006, Флоренция, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
"Villa La Casagrande", Via Castelguinelli, 84 - 50063 Figline Valdarno - Firenze.

…идёшь по ветхому мосту над бездонной пропастью, а он, старый и прогнивший до основания, качается под ногами, скрипит и грозит развалиться в любое мгновение, но всё же выдерживает вес твоего тела. И лишь когда до надёжной земли остаётся с полдюжины шагов, одна из досок с глухим треском ломается под ногой – и ты падаешь в тёмную бесконечность, глядя на то, как над твоей головой несутся куда-то высоко звёзды. И этому омуту имя – память, увлекающая тебя всё глубже и глубже.
Словно стою на сцене под прицельным огнём софитов, а платье пахнет пылью и нафталином, веер красив лишь с одной стороны, и именно её необходимо показывать зрителю, корсет затянут неумело, и спасение лишь в чтении реплик, в исполнении роли – куда лучше и искреннее, чем того ожидает публика. И зал смеётся или сжимает в напряжённых пальцах вышитые платочки, не отводя взглядов от сцены, на которой разворачивается действие спектакля.Все довольны, пьеса пользуется успехом, актёров будут хвалить до следующей громкой премьеры, но никому нет дела до того, что одна из драматических ролей не сыграна, а прожита. Никто не видит, сколько бы не длился спектакль, сколько бы людей не глядело на сцену из тёмного зала. И лишь в вечер последнего спектакля актриса ловит на себе один-единственный видящий взгляд, неожиданно для самой себя понимая, что сыграла даже слишком правдоподобно. Слишком.
Словно, как и много десятков лет назад, иду по туго натянутому канату – он чем-то похож на струну и даже способен рождать свою собственную музыку, - едва ли обращая внимание на мешанину лиц внизу и восторженные возгласы, в которых угадывается тщательно скрываемая алчущая зрелищ просьба: упади же, ну же, ну! И возглас этот вырывается из сотен глоток, едва ли не напоминая крик экстаза, когда из моих рук на арену соскальзывает шест, ко всеобщему разочарованию подхваченный внизу ассистентом. Откуда знать им, пришедшим поразвлечься, наблюдая за танцующей под куполом циркачкой, лелеющим в глубине души надежду на то, что она сорвётся, - откуда знать им, что ей эти танцы под куполом даются слишком легко, потому что прогулка по канату не идёт ни в какое сравнение с ежесекундным хождением по краю… Но среди сотен глаз вдруг сверкают те, которые по какому-то невероятному нарушению закона мироздания способны обнаружить различия меж цирковым канатом и истинной дорогой. И циркачка вдруг покачивается, порождая новый шёпоток предвкушения, осознавая: кто-то всё же увидел, что шаги по канату даются ей слишком легко. Слишком.
Непрошенная откровенность ворвалась в эту ночь подобно сметающему всё на своём пути урагану, и я уже почти не могла контролировать её. Быть может, мне следовало бы принести извинения. Или поблагодарить за один-единственный, но в некоторой степени понимающий взгляд и красивый жест, исполненный чётко прослеживающимся символизмом. Смешно и нелепо: я удивилась и удивлена до сих пор, а на ослепительно-белой ткани, как на снегу, застыли несколько тёмно-алых капель.
«Есть два вида людей.
Есть такие, которые живут, играют и умирают.
Есть такие, которые не делают ничего, лишь балансируют на гребне жизни.
Есть актеры.
И есть канатоходцы.
©Максанс Фермин, ‘Снег’
»
Пожалуй, мною в самой себе обнаружен третий вид.


@темы: Sibilla, XXI, Дневники, Женщины, Италия

15:15 

Маргарита Седых, 90-е, Москва, Россия - 2000-е, Италия, Испания, Франция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Последние десять лет она носит только белые одежды. Ослепительно-белого цвета в красных цветах или узорах. Всё в её гардеробе – от модной итальянской обуви и фирменного белья до пальто, зонтов, сумочек и шляпок – имеет снежно-белый цвет с алыми рисунками. В середине девяностых, когда она стала приверженкой этого одной ей понятного стиля, находить хорошую одежду белого с красным цветов было не так-то просто; всё-таки это не самое распространённое сочетание, в особенности для пальто, плащей и обуви. Тем более в стране, всего несколько лет назад бывшей составной частью некогда великой державы, а потом в одночасье оказавшейся одной-одинёшеньке меж молотом Европы и наковальней Азии. Десять лет назад даже в столице было сложно с белыми в красных цветах тканями. Тогда она продала однокомнатную квартирку на окраине, доставшуюся ей от покойной бабушки, не ахти какую мебель, несколько старых золотых украшений, купила билет на самолёт, выбрав маршрут методом тыка пальцем в списке ближайших маршрутов и улетела. В Италию, где даже посреди ночи можно было найти новенькие белые босоножки с красным шитьём или тех же цветов красивую шляпку. Всего с несколькими сотнями местных денег в кошельке (беленьком с красными бисеринами) она сменила имя, начала жить так, как ей хотелось, и уже спустя несколько лет могла позволить себе заказывать новые туфли у самых именитых мастеров, придирчиво выбирать платья из десятков моделей всемирно известных кутюрье и почти не вызывать удивления тем, что никогда не одевалась в другие цвета, кроме белого с красными узорами или цветами. Никак иначе. Это – её траур по некогда умершей любви.

Он умирал медленно и красиво, как это описывают в приключенческих романах или снимают в мелодраматических фильмах Нового Света. Он умирал почти картинно, почти – потому что всё происходило на самом деле и отнюдь не было плодом чьего-то воображения. Однако пока он падал, запрокинув голову, словно прощаясь с небом и облаками, раскинув руки, будто желая обнять этот мир напоследок, сердце в её груди успело ударить так много раз, что она сбилась со счёта, а пар, поднявшийся от губ после невольного тихого вскрика, давно растворился в холодном воздухе. Потом об этом случае писали в газетах, используя громкие эпитеты и вычурные фразы, называя его «талантливым, подающим большие надежды студентом», «гордостью университета», «будущим гением, чья жизнь прервалась слишком рано», «надеждой государства», «несчастной жертвой случайной бандитской разборки» и ни слова не упоминая о том, как замечательно он жарил картошку, старательно посыпая её мелко порезанным зелёным луком, как смешно потягивался по утрам, сцепляя пальцы в замок и далеко отводя руки за спину, как забавно прищуривал левый глаз и прикусывал нижнюю губу, когда о чём-то глубоко задумывался, как называл её едва ли не каждый раз другим именем, создавая из самого, в общем-то, обычного сплетения букв многочисленные интересные сочетания, как тихо дышал ей в шею, засыпая по ночам, как планировал заработать много денег, жениться на ней и увезти куда-нибудь, где сможет превратить её жизнь в сказку.

Ничего не написали и о том, как медленно и почти картинно он падал, подняв голову и широко раскинув руки. Она же наблюдала за этим падением, словно всё происходило не с ней, а с кем-то другим, а она была лишь сторонней наблюдательницей, зрительницей нового кинофильма с участием молодых актёров, один из которых не очень-то умело изображал трагическую смерть. И оператор перестарался: уж больно медленно падал главный положительный герой. Когда же его спина наконец коснулась почти нетронутого снега, а из губ вырвался последний хрип, смешанный с алой пеной, она сделала несколько шагов вперёд и потом долго-долго стояла, наблюдая, как на ослепительно-белом полотне рисуются красные узоры и бутоны роз, пионов и каких-то других, доселе незнакомых ей цветов. Она не двигалась, пока скрещивались линии, рождались соцветия и тянулись в разные стороны лепестки. Не двигалась, когда откуда-то с верхних этажей стоящего невдалеке дома раздались какие-то взволнованные возгласы. Не двигалась, когда мороз начал прокрадываться от кончиков пальцев ног вверх до колен и ещё выше. Не двигалась, когда спустя целую вечность приехала визжащая старенькая машина, белая с красным крестом на капоте, и из неё медленно-медленно начали выходить люди. Не двигалась, когда её трясли за плечи, о чём-то спрашивали и тащили неизвестно куда. Для неё всё вокруг превратилось в монохромную киноленту, которую сломанный проектор тянет впятеро медленнее. Пожалуй, впервые по-настоящему она пошевелилась лишь после того, как сошла с трапа самолёта в аэропорту Рима в своём лёгком летнем сарафанчике белого цвета с красными маками.

Сегодня вы могли бы встретить её на улицах Неаполя, где она сейчас живёт, или на одном из модных показов в Италии, Франции и даже России, куда она смогла ненадолго вернуться лишь спустя семь лет после своего быстрого отъезда. Нередко она бывает на презентациях новых кинолент, особенно тех, что принято называть «арт-хаус», хотя предпочитает всё же фестивали ретро-фильмов, испытывая некую болезненную радость от просмотра чёрно-белого кино. Или поищите её на Ибице в одном из прибрежных кафе, откуда круглые сутки доносятся мелодичные звуки приятного чиллаута, - там она бывает почти каждое лето. Поверьте, встретить её не так сложно, а узнать и того проще. Хотите, я угадаю, какой будет ваша первая мысль о ней? Вы ей посочувствуете или даже пожалете, если, конечно, знаете историю её жизни. А если не знаете, то подумаете: «Как странно, почему эта красивая женщина в одеждах белого цвета с красными цветами или узорами осознанно сделала себя старой девой в неполные тридцать?». Быть может, вы даже тихонько проговорите это себе под нос. Тогда кто-нибудь из стоящих рядом людей, имеющих куда большее представление о её персоне, нежели вы, наклонится к самому вашему уху и поведает то, что знает сам. Тогда вы взглянете на неё второй раз, удивитесь и позавидуете ей. Да-да, позавидуете. Потому что никогда не сможете быть настолько же счастливы в жизни, как она – в своём белом трауре. Белом с красными цветами или узорами.


@темы: XX, XXI, Женщины, Испания, Италия, Маски, Россия, Франция

18:59 

Карл. 23 декабря 2007. Польша, несколько десятков километров от Гданьска.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
По осени, когда подолгу не переставали дожди, чуть позднее, когда таял первый снег, и в начале весны, когда оттепель меняла зимнюю сказку на грязь и слякоть, дорога превращалась в непроездное и непроходимое нечто, на некоторое время отрезая себя саму от основного шоссе. Казалось бы, всего несколько десятков километров от Гданьска, Европа, двадцать первый век, до современного шоссе рукой подать, а эта дорога так и оставалась не покрытой асфальтом и размываемой дождями и талым снегом. Впрочем, земля эта была частным владением, а раз хозяин не желал себе жизнь упрощать, то и государство не стало заниматься благотворительностью, вот и превращалась широкая дорога едва ли не в болото дважды в год. Но так было осенью и весной.

К концу декабря подморозило, снег не только укрыл землю и приукрасил чёрные ветки деревьев, но успел за городом навалить сугробы в половину человеческого роста. Шоссе, ведущее от города к городу, регулярно расчищали, но и про поворот с основной колеи не забыли – не любящий асфальтовое покрытие владелец ближайшего участка земли явно относился куда более положительно к снегоуборочной технике и исправно оплачивал со своего счёта за уборку сугробов с единственного пути, соединяющего его жилище с относительно близким городом. Километрах в десяти уже были поразбросаны деревни и застроенные загородными домами участки, ещё одна отходящая от шоссе дорога вела к очередному небольшому местечку, нежно любимому туристами (особенно американскими и японскими) за построенный ещё в семнадцатом веке замок, недорогие по европейским меркам гостиницы и горячий шоколад в глиняных чашках. Так что перекрёсток выглядел довольно забавно: идеально прямая серая асфальтовая линия от Гданьска в сторону другого более-менее крупного города, чуть более узкая, но такая же прямая и серая полоса – к местечку с замком и другими достопримечательностями, сейчас, к Рождеству, заполненному туристами, ещё одна вела к участку загородной застройки, и, наконец, тоже широкая, но белая-белая и далеко не прямая дорога, а как будто нарочно криво вьющаяся меж сугробов и деревьев.

Учитывая близкое расположение города, рассчитанного на туристический интерес, указатель на перекрёстке устроили соответствующий: под старину, с выпиленными из дерева красивой формы досками, где среди резьбы узорчатой вязью на польском и английском – для приезжих - были написаны названия ближайших населённых пунктов. Одна стрела указывала на Гданьск, вторая – на ближайший крупный город, - именно из этих двух мест приезжало большинство туристов. Третья устремила свой зауженный конец в сторону городка с замком и некоторым числом других достопримечательностей. Четвёртая – на расположенную в семи километрах россыпь загородных домов, где многие семьи предпочитали встречать Рождество, оставляя города. Пятая доска немного отличалась от остальных, хотя чем именно – понять было сложно. Вроде той же формы и размера, из того же дерева выпиленная, тем же узором украшенная. Может, чуть потемнее, как будто висела немногим дольше, да по верхней линии в древесине видны были небольшие углубления, всего лишь чуть более тёмные точки, как если бы множество птиц годами выбирали именно этот указатель для того, чтобы передохнуть в перелёте, и сдавливали дерево коготками; вот только сколько же это птиц должно своими тонкими лапками поработать, чтобы в обработанном твёрдом дереве даже такие мелкие пятнышки оставить? А ещё этот указатель был единственным из всех, на котором направление было написано только на польском, без перевода на английский и, более того, что могли заметить разве лишь местные, далеко не современном польском, а старом, который давно не живёт даже в самых далёких и забытых богом местах, не говоря уж о частном владении всего в нескольких десятках километров от Гданьска.

О том, что даже на самых подробных картах местности этот поворот на белую дорогу не обозначен, тоже могли порассказать, например, за чашкой горячего шоколада после визита приснопамятного замка. Вот только как-то так рассказывали, что никто из туристов, даже самых любопытных, так и не сунул свой нос на ту дорогу. Хотя, в сущности, рассказывать было нечего: местные жители куда больше знали о достопримечательностях городка и истории замка, чем о владельце довольно большого участка земли, простиравшегося от начала белой дороги и ведущего куда-то дальше, к усадьбе. Оттуда иногда выезжал автомобиль, направлялся в сторону Гданьска и возвращался через несколько часов, должно быть, с покупками и запасами на две-три недели, когда снова выбирался в путь. Но кто сидел за рулём или жил в неизвестном доме, известно не было. Так и оставалась белая дорога тщательно расчищенной, но нехоженой, и к кануну Рождества лишь микроавтобусы да отдельные автомобили скользили мимо неё, притормаживали на несколько секунд, чтобы экскурсоводы могли рассказать своим подопечным только что выдуманную мистическую историю, а потом сворачивали с одной идеальной серой полосы на другую идеальную серую полосу и держали путь к городку, где их уже ждал замок, маленькие гостиницы, горячий шоколад в глиняных кружках и россыпь прочих достопримечательностей.

А снежные хлопья, похожие на перья ангелов с рождественских открыток, медленно кружась, опускались на белую дорогу.


@темы: XXI, Женщины, Игры, которые играют в нас, Мужчины, Польша

23:11 

Сибилла. 23 октября 2006, Флоренция, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
"Villa La Casagrande", Via Castelguinelli, 84 - 50063 Figline Valdarno - Firenze.

Из всех возможных смыслов жизни для меня уже давно существует только один: есть за что бороться. Но, пожалуй, умение мира порой удивлять, дополняет смысл жизни неким очарованием. Должно быть, звучит цинично, но я не желаю лгать самой себе.
Флоренция удивляет меня не впервые. Последний раз я была здесь… давно. И она, как женщина, соскучившаяся по редко посещающему её любовнику, показывает себя с неожиданных сторон, скрывая недостатки, чтобы задержать его ещё хоть ненадолго. Получается с переменным успехом. Я видела её, когда этих многоярусных огней ещё не было, когда воды Арно ещё были прозрачными почти до самого дна, когда в городе витали ароматы цветов и свежей сдобы, а не запах бензина. Но времена меняются, и, как это ни сложно порой, нельзя не признать, что вслед за ними меняется всё вокруг. Но всё же сегодня Флоренция, право, меня удивляет.
Бродить до самого утра по относительно знакомым улицам, слушая мелодичный перестук каблуков, напевая себе под нос музыку осени и старательно отгонять раз за разом наплывающие волны памяти, - пожалуй, если бы не последнее, этот многочасовой променад можно было бы назвать весьма приятным. Виолончель в чехле ничуть не мешала, я привыкла к инструменту и скорее склонна ощущать, что его порой недостаёт, нежели наоборот. Звук шагов, электрические огни, не позволяющие ни на миг забыть о том, какой нынче год, нередкие полуночничающие прохожие… И только с рассветом, когда городские огни погасли, Флоренция совсем ненадолго напомнила мне себя юную, какой навсегда останется в моём сердце. И восходящее солнце окутало её сияющим ореолом, эту Мадонну среди городов, стареющую – увы - по воле времени.
…Я столкнулась с ней на одной из центральных улиц в двух шагах он ночного супермаркета, когда уж было собралась словить такси и отправиться в отель. Столкнулась – и замерла невольно, не веря своим глазам, обонянию и даже внутреннему чувству узнавания. Первые несколько секунд могла только думать: что она делает здесь, во Флоренции? А старая Эльза…

[…Старая Эльза курит трубку. Клубы густого дыма лениво поднимаются от её тонких губ вверх и растворяются, не долетев до потолка нескольких десятков сантиметров. Эльза не отводит от меня своих пристальных тёмных глаз, похожих на крупные бусины или обработанные камни опала, и почти не моргает. В её маленькой кухоньке, необжитой, освещённой лишь одной тусклой лампочкой, свисающей на проводе с потолка, но всё равно странно уютной, пахнет травами. Хозяйка передёргивает плечами, поправляя цветастый платок, и только сейчас позволяет себе продемонстрировать, что всё же испугалась.
- Поставь чаю, - произносит она наконец, и голос её похож на скрип старых половиц в заброшенном доме. Я поднимаюсь из-за стола, подхожу к плите, снимаю чайник и, наполнив его водой, ставлю на конфорку. Электрическую, не газовую. И чайник тоже самый обычный, со свистком. И холодильник ещё советского производства, хотя, признаться, я даже не знаю, выпускают ли здесь, в Венгрии, свои холодильники. Не столь важно. В маленькой кухоньке немного захламлено, но две чашки, которые я извлекаю из сушки, чтобы поставить на стол – всего их там дюжина, но каждая из разного сервиза, - сверкают ослепительной чистотой. Старая Эльза курит трубку, мы обе молча ждём, когда закипит чайник, и смотрим друг на друга, поглощённые своими мыслями. Я думаю о том, что часом ранее, бесшумно крадучись по подворотне, даже не предполагала, что окажусь в гостях у этой женщины.
Я преследовала его пять месяцев. Он всегда умудрялся уйти ровно за несколько секунд до того, как я обнаруживала место очередного его убийства. Он исчезал, оставляя за собой кровавый след, берущий начало ещё весной из старенькой квартирки на окраине Братиславы, где утром после какой-то студенческой вечеринки нашли дюжину обескровленных трупов. На кой чёрт ему одному столько крови – до сих пор не имею понятия. Он сбежал в соседнюю Венгрию, я последовала за ним, и вот уже почти схватила, почти… Он заломил немолодой уже женщине руки за спину, зажал рот (почему просто не одурманил? Таки не двух десятков лет от роду и явно умеет…) и впился в шею. Только приглядевшись, я увидела на шее женщины несколько побрякушек, которые явно были не просто бижутерией. Впрочем, если они и защитили старую цыганку от дурмана, то от хватки вампира спасти были не в состоянии. В реальном времени прошло от силы три секунды между двумя мгновениями – когда я увидела свою жертву и когда, после короткого колебания, сделала первый шаг. Выбор у меня был небольшим. Я пожалела, что не изменила хотя бы лицо, и теперь мне нужно было либо убить обоих – чтобы женщина не запомнила того, как я выгляжу, либо спасти женщину и отпустить жертву в тот момент, когда я подобралась на расстояние удара. Притвориться предусмотрительной, но случайной прохожей.
- Чем ты его? – спрашивает меня старая Эльза, пропуская меж тонких губ струйку дыма и отвлекая от мыслей о том, каким образом я буду выслеживать жертву теперь, когда позволила уйти.
- Святая вода, - пожимаю плечами, и это первое, что я сказала ей. Почти час назад, безрадостно проследив за тем, как скрывается в темноте еле сдерживающий крик боли вампир, я всего лишь помогла ей подняться, подала чистый платок, чтобы она приложила его к ране на шее, и собиралась уж было идти своей дорогой, как цыганка потянула меня за руку и, удивляя, позвала выпить чаю. Почему я согласилась?
- И распятье в сумочке? – Эльза хрипло смеётся, звук напоминает карканье вороны в октябрьском сквере, да и глубоко посаженные глаза цыганки похожи на вороньи – небольшие, чёрные и пристальные. Я лишь улыбаюсь вместо ответа, возвращаюсь к плите за вскипевшим чайником и заливаю в две чашки кипяток поверх заварки. По кухоньке лениво ползёт запах мяты, а я сажусь на свою табуретку, обнимаю руками чашку и с улыбкой смотрю на цыганку.
Она тоже долго молчит, изучающе глядя на мои руки. Взгляд цепкий, внимательный, способный увидеть то, что многим не дано. Ловлю себя на мысли, что Эльза – одна из тех немногих, кто действительно умеет читать по лицам и линиям на ладони, не то что большинство шарлатанов. Ловлю себя и на том, что любуюсь ею сейчас: этими плотно сжатыми тонкими губами, носом с едва заметной горбинкой, чёрной смолью волос с одной-двумя серебряными нитями, цветастым платком на плечах, кривой трубкой в морщинистой ладони и длинной юбкой в духе лучших традиций её народа, но больше всего – глазами.
- Красивые у тебя руки, - говорит вдруг цыганка, когда на дне моей чашки остаётся всего ничего. – Музыкальные. Играешь на чём-то?
- Виолончель и скрипка, - просто отвечаю я, ограничившись только двумя любимыми инструментами.
Кивает. Молчим ещё несколько минут, допивая свой чай и всё так же глядя друг на друга. А Эльза то и дело скользит глазами по моим ладоням.
- Красивые руки, - повторяет снова.
- Погадать предложишь? – криво усмехаюсь я, не в силах скрыть чуть жёсткую иронию.
- Тебе что ль? – цыганка снова смеётся, на этот раз без веселья в голосе. Смех этот замирает неожиданно, и Эльза глядит на меня своими пристальными, мудрыми, всё понимающими глазами, в которых отражается тусклый свет одинокой лампочки. Добавляет тихо, будто печатая слова, и по лицу её, изрезанному морщинами, скользит лёгкая тень страха: – Да я скорее тому упырю сама горло подставлю, чем на твою руку взгляну.
Улыбаюсь, с минуту глядя в её глаза, оставляю чашку на столе, и, кивнув хозяйке, иду к выходу. Она окликает меня хрипло, когда я уже переступаю порог кухни. Называет улицу где-то на окраине Будапешта, объясняет, как добраться и просит прийти. Я покидаю её кухню, квартирку и сам дом, вступая в предпоследний день лета уходящего века.
А назавтра я прихожу по указанному адресу. Сама не знаю, зачем. Их всего два десятка человек, считая Эльзу – ещё не табор, но семья. Она берёт меня за руку, не глядя на ладонь, и представляет как свою добрую знакомую. И чуть напряжённые лица людей, привыкших к тому, что мало кто их встречает и привечает, тут же разглаживаются, улыбаются. Через минуту я знаю всех по именам. Через полчаса без труда ориентируюсь во всех родственных связях. Через час, когда стемнело, к ним присоединяется Раду, их баро, и я понимаю, откуда у Эльзы «иммунитет» перед чарами того вампира. Раду старше его и может позаботиться о своих людях. Ещё через пять минут он громко хохочет, слушая рассказ Эльзы о том, как молодая деваха плеснула в лицо упырю святой воды, и я в этот момент абсолютно уверена, что этот двухсотлетний вечно молодой мужчина смеётся искренне, как и остальные члены их семьи. Кто-то тянется за гитарой, две девушки запевают «Нанэ цоха», молодой цыган берёт в руки бубен, а старая Эльза курит свою трубку, сидя чуть в стороне и не сводя с меня взгляда. Только один раз отворачивается, говорит что-то Раду, и баро, улыбнувшись, протягивает мне старенькую скрипку…
Я ухожу из последнего летнего дня в этом веке в первый день его последней осени, оставив за спиной небольшой табор, сумевший на несколько часов заставить меня забыть о том, какой на дворе год. И совсем не кажется странным, что в наши дни можно вот так сидеть у костра на окраине города, петь старые песни и почти чувствовать, что где-то чуть в стороне мирно спят кони, привязанные у походных шатров… Раду сумел сохранить в своём маленьком мирке то, что уже почти везде кануло в лету. А я ухожу в первый день осени, ощущая спиной, что старая Эльза…]


…Старая Эльза хмыкнула, когда меня узнала. Её взгляд неожиданно сверкнул какой-то толикой радости. Или мне показалось? Тонкие плотно сжатые губы сложились в улыбку, нарисовав ещё несколько морщинок. Она почти не изменилась за эти шесть лет. Разве что несколько серебряных нитей вплелись в темноту волос.
Я смотрела в её глаза, ощущая, как вновь поружаюсь куда-то, где нет высотных домов, электрического света, микроволновых печей, кредитных карточек и унитазов с подогревом. А Эльза улыбалась. Уже потом она рассказала, откуда взялась здесь, во Флоренции, - Раду повёл свой табор на свадьбу к брату. Конечно, этот брат, живущий где-то у самого «каблука» страны, приходился и самому баро, и его табору седьмой водой на киселе, но я почему-то не сомневалась, что когда самой Эльзе придёт время покидать этот мир, упомянутый брат, сняв с ноги удобный сапог, отправится в Венгрию, дабы проводить старуху в последний путь.
Когда Эльза сказала, что уже завтра они снимаются с постоя, на моём лице, должно быть, промелькнуло вполне читаемое огорчение, потому что женщина негромко рассмеялась и предложила прийти сегодня ночью. Как и в тот раз шесть лет назад, назвала место и время, объяснила как туда добраться. Помолчала десяток секунд и добавила тихо: «Приходи. Это будет последний раз, когда мы с тобой увидимся». Я улыбнулась, совершенно чётко осознавая, что она права. Старой Эльзе недолго осталось ходить по земле. Женщина кивнула, развернулась и, открыв стеклянную дверь, вошла в супермаркет. Век двадцать первый с извращённым удовольствием ударил меня в грудь, выбивая ненужный выдох.
Верю ли я в случайные встречи?..
Я приду.


@темы: XXI, Sibilla, Дневники, Женщины, Италия

11:58 

Сибилла. 23 октября 2006 года. Италия, Флоренция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
"Villa La Casagrande", Via Castelguinelli, 84 - 50063 Figline Valdarno – Firenze.

Каждый новый раз – как самый первый, и пальцы с внутренним трепетом касаются струн, и смычок кажется продолжением руки, и музыка заменяет собой и без того ненужный кислород… Я смотрю в глаза сидящих в темноте и вижу внутри них всё те же туго натянутые струны, в любой момент готовые завибрировать и призвать своего владельца к тем или иным мыслям, чувствам и действиям. Их глаза распахнуты, - о, они даже не знают, насколько широко! И я провожу смычком по струнам, дарю им музыку, а с нею на несколько минут и жизнь, которой они когда-то давно лишились, я гляжу в их глаза, словно в глубокие колодцы, на дне которых притаилось нечто. Желание, жажда крови, алчность, гнев, похоть, опасение, осторожность, страсть, возбуждение, безразличие – струны внутри каждого рождают слышимую лишь мне волну музыки, в которой я как рыба в воде или сказочная русалка, выглядывающая из-под ветвей плакучей ивы на берег. Сегодня – русалка, увидевшая среди знакомых и неудивительных обитателей суши нечто привлёкшее её внимание…
Когда-то я ненавидела всех их. Всех и каждого – только за то, кто они есть. Когда-то я истово верила в то, что уничтожу любого, до кого только смогу добраться. Мёртвое должно быть мёртвым. Когда-то я мечтала стереть их лица земли, одного за другим, десятки, сотни и тысячи, пока в мире не останется никого, в чьей груди не бьётся сердце. И в качестве финального аккорда проследовать за ними и самой. Потому что в моей груди сердце тоже не бьётся. Мёртвое должно быть мёртвым. Когда моя ненависть исчезла, я уже не помню. Знаю лишь, почему. Мёртвое не может чувствовать боли. А если чувствует? Значит ли это, что где-то внутри него всё ещё остаётся осколок жизни? Быть может, это стоит назвать бессмертной и вечно живой душой?
Вопрос рождает ответ, но из ответа появляется новый вопрос, - порочный круг замыкается, кружа вокруг меня не одну сотню лет. Но до тех пор, пока в чьих-то глазах, которым полагается быть мёртвым, скользят искры жизни, я буду упрямо считать, что для этого мира пока ещё не всё потеряно, и мёртвое может быть живым где-то внутри себя. Иначе бы оно не могло ощущать боль, тоску и печаль, которые не в силах излечить даже время, очень, очень долгое время, таящееся в глубине фиалковых глаз.
Но больше ни слова, ибо, если скользнуть взглядом от глаз чуть в сторону, не позволить иллюзии завладеть мною, как перед мысленным взором память начинает услужливо пролистывать страницы уже моего прошлого, уже моей печали, и демонстрирует другие глаза, которые смотрели на меня снизу вверх с красивого бледного личика – последнего, что осталось красивым… Нет, ни слова более. И без того оставшаяся часть ночи была заполнена воспоминаниями. Ни слова. Silentium.
По крайней мере сейчас.


@темы: Sibilla, XXI, Дневники, Женщины, Италия

13:45 

Сибилла. 22 октября 2006 года. Италия, Флоренция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Клуб "Via Lattea". Праздник в честь 245-й годовщины вступления на трон Принца Чезаре.

Никакого конферансье или иного человека, извещающего посетителей о том, что с минуты на минуту начнётся музыкальная программа, на сегодняшний вечер в «Via Lattea» не предполагалось, а потому гостям клуба предстояло догадываться об этом самим. Впрочем, в этом не было ничего сложного. Сперва изменилась музыка. Ненавязчивая мелодия чиллаута с редкими вкраплениями блюза и джаза без вокальных партий плавно, словно река – в море, перетекла в иную музыку. Вернее, то была даже не музыка, скорее некий ритм – мелодичный, но сам собой не представляющий настоящего произведения, способный быть лишь основой для чего-то более цельного и совершенного. Этот ритм растёкся по залу, проникнув в каждый угол и невольно обратив на себя внимание всех присутствующих, напомнив им столь хорошо знакомый звук – стук живого человеческого сердца, то мерно сокращающегося в груди, то начинающего взволнованно трепетать или испуганно рваться наружу… Ритм заменил собой музыку на несколько минут и затопил собой пространство. В зале погас свет, погрузив помещение клуба во мрак, нарушаемый лишь одним лучом прожектора: свет прорисовывал чёткую линию откуда-то сверху к центру невысокой сцены, что располагалась у стены; удачное место и хорошая работа планировщика – от любого столика сцена была видна как на ладони. Чуть рассеянный свет прожектора падал на сцену, подчёркивая тёмный силуэт виолончели, стоящей у невысокого круглого табурета. Сцена пустовала несколько десятков секунд, но за миг до того, как кто-то из гостей заведения уже готов был обменяться приглушёнными нетерпеливыми фразами, в широкий круг света неторопливо вышла женщина.

Она двигалась словно в странном танце и одновременно будто в окружении океанских вод: грациозно, плавно и медленно, как в кинофильме, плёнка которого по неизвестно какой причине начала раскручиваться на скорости, в полтора раза меньше привычной. Небольшой шаг, сперва на носок, потом всей стопой опуститься на прохладное покрытие сцены, - босиком и абсолютно бесшумно, и даже если бы в зале в это мгновение не звучал ритм музыкального сердца, любой из гостей не услышал бы звука шагов. Колени стройных ног прикрывала белая ткань простого платья, удерживающегося на одном плече и чуть соскользнувшего с другого. Ткань мягко струилась по стройной, но без излишней худобы фигуре, облегала округлость груди, рисовала изгиб талии и срывалась вниз, оглаживая линию бедёр. По сравнению с цветом кожи, тронутой лёгким загаром, это простое платье казалось почти ослепительно-белым, контрастируя с чернотой волос, густым водопадом ниспадающих на плечи и спину чуть ниже поясницы. Пряди цвета самой ночи обрамляли аристократически красивое лицо женщины, в котором наравне с европейскими угадывались и восточные черты: прямой нос, мягко очерченная линия губ, матовая кожа, брови вразлёт, тень длинных тёмных ресниц на щеках, чуть подрагивающие веки… Ни следа косметики на и без того ярком и выразительном лице, она была бы здесь такой же лишней, как и электрическое освещение рядом с лунной дорожкой на ночном морском просторе. Женщина двигалась к центру сцены с закрытыми глазами, как будто её вела сама музыка, направляя именно туда, куда было нужно дойти.

Она замерла на миг, остановившись перед табуретом, прежде чем опуститься на сиденье, сведя прикрытые белой тканью колени вместе, опустив правую руку вниз и чуть отведя назад, где она спряталась позади табурета и за складками платья, а пальцами другой руки, самыми кончиками, коснулась подола над самыми коленями. Ритм мелодии чуть дрогнул – словно сердце пропустило один удар. Изящные музыкальные пальцы потянули белую ткань вверх, медленно, сантиметр за сантиметром обнажая кожу, колени скользнули в стороны – и лёгкая ткань водопадом упала меж ними. Первый за всё это время резкий жест, подобный броску хищной кошки, - левая рука, отпустив подол, перехватила гриф стоящей рядом виолончели и рывком притянула к себе. Длинные ноги, прикрытые белой тканью чуть выше колен, всё так же медленно, как и почти все предыдущие движения, обняли отполированные изгибы виолончели, этой скульптуры женского тела в облике музыкального инструмента, пальцы левой руки пробежали по грифу вверх, а правая ладонь, только что прятавшаяся за спиной, в плавном движении скользнула вперёд, изящно придерживая смычок. Смычок лёг на струны. Колени стройных ног сжали округлые изгибы виолончели. Женщина замерла и, казалось, прекратила дышать, лишь тень от длинных ресниц, всё ещё скрывающих глаза, трепетала на коже. Ритм сбился, сорвался с приглушённым хрипом в бездонную пропасть, но тут же родился вновь, и на сей раз он звучал в унисон со стуком сердца в груди виолончелистки; тем, кто смотрел на неё сейчас из темноты зала, это было слышно отчётливо.

Рука, придерживающая смычок, дрогнула и сотворила первый аккорд. Резкий взлёт ресниц – и женщина открыла глаза, устремив свой взгляд не то в пространство, не то одновременно в глаза каждого из сидящих в тёмном зале; чёрные настолько, что невозможно отличить зрачок от радужки, они блеснули неким внутренним светом, сопровождающим новорождённую музыку. Об игре маэстро нередко говорят, что инструмент в его руках поёт и плачет, стенает и едва слышно шепчет на ухо, смеётся и исходится в крике… Виолончель под умелыми руками женщины не просто рождала звуки музыки, но жила своей жизнью и творила жизнь новую; эта жизнь срывалась со струн, скользила со сцены в тёмный зал, прокрадывалась к столу каждого из гостей, осторожно поднималась по складкам брюк и юбок, обнимала за плечи и ненавязчиво, но неудержимо манила вслед за собой. Женщина не играла знакомые всем произведения мастеров классики и не пыталась преподнести популярные ритмы в новом звучании. Музыка, начинающая своё существование под её изящными сильными руками, была чем-то новым, доселе не существовавшим в этом времени и пространстве, - не импровизация, но творение мира, чистая магия в звуке, как ни странно могло показаться это сравнение по отношению к всего лишь смертной женщине с отполированным куском дерева в руках…

Музыка воспламеняющей страсти сменялась мелодией тихой печали, после которой приходил черёд гимна свободе, оде искренности или воспеванию порока, музыка говорила обо всём на свете, находила в глубине души каждого слушателя некие струны, виртуозно выбирала среди них несколько самых туго натянутых и осторожно касалась их кончиками пальцев – и внутри того, чьи струны были задеты, рождалась, вторя виолончели, своя собственная мелодия. Кто-то видел в этой музыке самое совершенство, суть красоты как она есть, воплощение всего прекрасного, что только могло родиться на этой земле. Другой слышал призывы к неким свершениям, решительным действиям, широким шагам вперёд, только вперёд, никак не назад. Третий ощущал, как в глубине души рождается еле удерживаемое желание, и он бросал быстрый взор на сидящую рядом женщину, нервно облизнув губы. Четвёртый улавливал в этой мелодии отголоски дальних далей, зовущих, манящих, призывающих ступить на бесконечную дорогу, ведущую во все стороны света. Музыка находила те или иные струны в душе каждого, кем бы он ни был. И перед чьими-то глазами всплывали образы далёкого прошлого, уже давно покрытого пылью времени и туманом новых впечатлений, осколки той памяти, которую он тщательно таил от посторонних взоров, а порой даже от самого себя…

Музыка не замирала ни на единое мгновение, одна мелодия перетекала в другую, женщина не останавливала движения руки, держащей смычок – то грациозное парение, подобно крылу бабочки или падающему с ветви осеннему листу, то быстрый выпад, сродни смертельному уколу в поединке на шпагах. Музыка, плавные или резкие движения, напряжённость ног, сжимающих округлые бока виолончели, соскользнувший чуть ниже по плечу один рукав простого ослепительно-белого платья, красивое лицо непроницаемой статуи – и пристальный взгляд чёрных, как сама тьма, глаз, устремлённых в душу всех и каждого сразу.

Музыка смолкла так же неожиданно, как и родилась. Оборвалась посреди аккорда, словно прерванная в самом расцвете жизнь, которую отобрали без спроса. Мелодия-основа исчезла на миг раньше музыки, и только сердце продолжало стучать в груди женщины, отбивая ритм смолкшей музыки. Женщина встала, позволив ткани платья соскользнуть вниз и прикрыть колени. Коротким жестом вернула на прежнее место виолончель. Без единого звука возложила смычок на табурет. Развернулась, качнув густой волной смоляных прядей, и так же неторопливо, ступая босой ногой сперва на носок, ушла со сцены. Прожектор погас, в клубе зажгли уже привычные неяркие лампы. И только в этот момент сидящие в зале гости очнулись от почти магической зачарованности мелодией, вспомнив о том, что после выступления стоит поаплодировать. Казалось, с того мгновения, как виолончелистка вышла на сцену, прошло всего несколько минут, но те несколько человек, перед которыми до начала выступления стояла чашка обжигающе горячего кофе, от коего к потолку неспешно поднималась тонкая призрачная дымка, вдруг заметили, что к моменту исчезновения женщины со сцены напиток уже почти совсем остыл.

Вновь полившийся из скрытых от глаз колонок тихий чиллаут показался на удивление чужеродным. Кто-то из работников клуба с величайшей осторожностью унёс со сцены инструмент, и через несколько минут уже ничто не напоминало присутствующим о недавно рождавшейся здесь магии музыки. Только внутри каждого до сих пор трепетали виртуозно задетые струны.

…Спустя полчаса откуда-то из служебных помещений к стойке бара прошла высокая женщина, ступая с грацией танцовщицы, потомственной дворянки или хищницы, почти так же бесшумно, как и некоторое время назад, когда она двигалась по сцене. Узкая юбка цвета тёмного бургундского вина прикрывала колени, такого же цвета приталенный пиджак с рукавами до локтя был расстёгнут, чёрная блузка с низким декольте в виде зауженного треугольника позволяла увидеть неяркий блеск серебряной цепочки, на которой удерживался небольшой изысканный крестик. Чёрные туфли на каблуке, кружевные перчатки высотой до запястий в тон туфлям, небольшая сумочка-конверт того же цвета. Густая смоль волос была собрана чуть ниже затылка, с трудом соглашаясь удержаться от стремления упасть на спину; от плена была свободна лишь одна короткая прядь, которая волнистой струйкой падала на лицо. Присев на край высокого стула, женщина положила сумочку на столешницу барной стойки, с вежливой улыбкой попросила бармена подать ей чашку кофе по-бедуински и, скользнув беглым взглядом тёмно-вишнёвых глаз по сидящим в зале, обратила всё своё внимание на ароматный напиток в фарфоровом сосуде.


@темы: Sibilla, XXI, Женщины, Италия, Фрагменты

21:47 

Иоиль и Ивонна. 2002. Париж, Франция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Бокал хрустнул в её пальцах абсолютно неожиданно; осколки осыпались на индийский багровый ковёр коротким стеклянным дождём, после которого ладонь уронила вниз несколько алых капель. Ивонна заметила кровь на своей белой коже далеко не сразу – ещё несколько минут она молча стояла у окна, облокотившись плечом о стену, укрытую тёмной вуалью гардины, и нервно переводила взгляд со стрелок старинных часов на лицо сидящего на софе мужчины. Часы тикали нестерпимо громко, а стрелки бежали вперёд невыносимо быстро [о, куда вы торопитесь, убийцы!], как только умеют в те самые мгновения жизни, когда хочется, чтобы время замерло.
- Почему? – спросила она по-английски. Ивонна так до сих пор и осталась при своём мнении, что Дамиан не может быть французом, хоть и речь его была безупречна, знания о стране абсолютны, документы идеальны, а манерам мог позавидовать любой дворянин и сто, и двести, и пятьсот лет назад. Но та самая женская интуиция, которую одни называют выдумкой литераторов, другие осмеивают, а третьи и вовсе сравнивают с глупостью, подсказывала Ивонне, что здесь она права, и этот странный [притягательный, страстный и неповторимый!] мужчина является далеко не тем, за кого себя выдаёт.
- C'est la vie, - ответил Дамиан, элегантно поднялся, приблизился к женщине и, мягко разжав её стиснутые пальцы, начал осторожно доставать мелкие осколки, которые впились в плоть. Ивонна, ни разу даже не поморщившись, следила глазами, как двигаются его длинные тонкие пальцы [которые возносили её на такие вершины блаженства, о коих не могла мечтать ни одна женщина мира!], которыми мужчина прижал к её ладони белоснежный платок, когда последний осколок был извлечён.
Ивонна не выдержала и положила голову ему на грудь, сжав пальцы вокруг его руки, которой он всё ещё придерживал платок. Дамиан не отстранялся, словно позволяя ей последний раз насладиться его присутствием, обманчивой близостью, которая вот-вот должна была окончиться раз и навсегда. Он сказал, что иначе не может, и у Ивонны не было причин не верить ему, никогда не обманувшему её ни единым словом, ни одним жестом. Дамиан даже не пытался уверять Ивонну, что это имя дано ему с рождения, когда женщина однажды [лёжа с ним в одной постели и положив голову на грудь – так близко с ним, любимым и желанным, что казалось, будто они почти что слились в одно целое…], не поборов любопытства, всё же задала давным-давно мучавщий её вопрос. Дамиан не солгал, он просто промолчал, заменив все слова своей особенной улыбкой, которую дарил лишь ей одной.
- Это жестоко, - вздохнула Ивонна, качнув головой. Непослушные локоны скользнули по плечам и тяжело вздымавшейся груди [чёртово платье подобно тискам, не даёт дышать, я задохнусь, умру сейчас же у него на руках!], но мужчина не коснулся волос рукою, не поднёс к губам в старомодном, но столь прекрасном и нежном жесте. Именно сейчас, только сейчас, а не несколькими минутами ранее, когда он только начал этот разговор, Ивонна совершенно серьёзно осознала, что видит Дамиана последний раз в жизни.
- C'est la vie, - негромко произнёс он, отстранясь. Ивонна невольно залюбовалась им, как делала это всякий раз, едва доводилась такая возможность. Она восхищалась им всем и всему в нём – и этим тёмным высокомерным взглядом, и этими тонкими гордыми губами [нет, нет, не думать, только не о них!], и всегда немного отстранённым прекрасным лицом, и чуть насмешливым глубоким баритоном, и странными манерами образца вековой давности… Всем этим почти что демоническим обликом, под которым скрывалось... Хм, надо признать, она так и не поняла до сих, что именно скрывалось под ним и скрывалось ли что-нибудь вообще, или же он и правда был таким, каким казался.
- Ты не будешь жалеть об этом? - Ивонна подняла глаза, решив во что бы то ни стало выдержать его следующий взгляд. Выдержала, но если бы попыталась сосчитать крохотных мурашек, пробежавших вниз по позвоночнику, сбилась бы где-то на втором десятке. А и было их во много раз больше, чем женщина хотела признавать.
- C'est la vie, - только и пожал плечами Дамиан, глядя на неё с какой-то странной печалью в тёмных глазах. Ивонна вдруг подумала, что подобная печаль очень хорошо знакома ему и причиняет куда больше страданий, нежели он желает показать.
- Это ведь не потому, что я тебя старше? – с деланным равнодушием спросила женщина, не отводя взгляда. Должно быть, именно поэтому ей и удалось заметить, как странно дёрнулась его изумительная бровь. Дамиан отрицательно покачал головой, и Ивонне на миг показалось, что его взгляд сейчас окинет её с ног до головы так же, как и раньше, вплетя в себя нежность и страсть, мягкость и вожделение. Ивонна была красива и в пятнадцать, и в двадцать, и даже сейчас, когда неумолимый ход стрелок жизни постепенно подкрадывался к сорока пяти годам, поэтому женщина и не удивилась, что этот молодой божественный [демон, демон проклятый, любимый демон!] мужчина обратил внимание именно на неё, которая была старше его почти на двадцать лет. Но сейчас она усомнилась, усомнилась всего ни мгновение и тут же устыдилась этого. – Да, я знаю, знаю, прости.
- C'est la vie, - снова сказал он эти уже осточертевшие слова на своём идеальном французском, настолько безупречном, насколько может быть изучен лишь чужой язык – тщательно отшлифованный, но чужой. А может быть, дело даже не в интуиции, а в том, что Ивонна порой слышала, как он бормочет что-то во сне [после ночей, которые… нет, нет, не думать, забыть!], бормочет не по-французски, а на незнакомом ей языке, немного странном и нигде ранее не слышанном. Женщина мотнула головой, силясь прогнать неумолимые мысли, а Дамиан неожиданно приблизился к ней вплотную, рывком притянул к себе, обнял так сильно, что на мгновение ей даже показалось – задушит, - после чего так же быстро отстранился и, не оборачиваясь, направился к двери.
- Дамиан… - приглушённо окликнула Ивонна, когда он уже одной ногой переступил порог. Услышав её голос, мужчина остановился и замер. – Как тебя зовут?
- Иоиль, сын Исайи, - он ответил почти сразу же, женщина даже удивиться не успела.
- Ио…иль… - Ивонна повторила незнакомое имя, единственная ассоциация с которым тянулась куда-то в библейские сюжеты, с которыми она была знакома весьма посредственно. Впрочем, сейчас было нечто иное, чему Ивонне следовало посвятить своё внимание. – Ты не ответил мне, Иоиль, сын Исайи, почему ты уходишь, если не хочешь этого делать?
- C'est la… - начал он, но был вынужден прерваться из-за возгласа Ивонны.
- Не смей! Я слышала эту фразу уже дюжину раз! Не смей говорить, что такова жизнь! – женщина едва балансировала на той грани, где завышенный голос уже почти перерастает в нервный вскрик.
- Не скажу. Жизнь тут ни причём, - ответил Иоиль и оглянулся, заставив Ивонну поразиться тому, какими странными [старыми, невероятно старыми…] выглядят глаза молодого мужчины. - C'est la guerre.
И вышел.
Дверь мягко заняла привычное место, а Ивонна ещё несколько секунд слушала, как затихающие шаги теряются в оглушаюшем стуке её сердца. Оно грохотало так громко, так невероятно громко! Ивонне захотелось, чтобы оно вдруг остановилось - тогда ничто не мешало бы ей слышать любимые шаги ещё на несколько мгновений дольше.

…Посадка на самолёт, следующий рейсом «Париж – Рим», уже почти закончилась, когда к регистрационной стойке подошёл длинноволосый брюнет с мрачными тёмными глазами. Протянув работнице аэропорта паспорт и терпеливо дождавшись окончания всех необходимых процедур, он поблагодарил девушку, забрал документы и направился по переходу на взлётное поле.
- Ты видела, каков красавец?! – одна из девушек-работниц ткнула другую локтем в бок. – Не похож на француза.
- Он итальянец, я имя запомнила, когда документы проверяла, - ответила другая, мечтательно опустив ресницы. – Сальватор Ивоннетти.

«C'est la guerre, любимая, такова война. С бессмертием».


@темы: XXI, Женщины, Мужчины, Фрагменты, Франция, Маски

La mascarade

главная