Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Мужчины (список заголовков)
19:50 

Фиренце. 14 января 1998 года. Хогвартс, Шотландия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Фиренце сокрушённо покачал головой, когда Нимфадора упомянула убийство.
- Вы, люди, независимо от наличия в вас магического дара, слишком легко отнимаете жизнь у себе подобных. Казалось бы, магглы живут меньше столетия, вы, волшебники, хоть и больше, но всё равно очень мало по сравнению с некоторыми другими существами. И уж точно ваша жизнь подобна вспышке света в масштабах возраста вселенной, - Фиренце говорил ничуть не снисходительно, но с мягким укором и некоторым удивлением в негромком голосе. - И всё же вы отбираете жизни так, как если бы в вашем распоряжении было всё время мира и бессмертие.
Кентавр вздохнул одновременно всем телом и дёрнул белым хвостом. Несколько светлячков, прятавшихся в траве, от этого движения вспорхнули и начали кружиться над головами собеседников.
- Мы, кентавры, не так много знаем о местах силы, как о звёздах, Нимфадора Тонкс, но всё же больше, чем о дне морском или деяниях человеческих, - начал Фиренце спокойно и размеренно, как он обычно рассказывал студентам о том, что знал. - И действительно, звёзды, планеты, их положение на небосводе, всякая комета и любое изменение в движениях небесных тел влияют на место силы, как Луна влияет на приливы и отливы в земных морях. Взаимосвязь эта очень сложна, и мне не хватило бы слов вашего языка, Нимфадора Тонкс, чтобы объяснить тебе все её детали. Могу лишь подтвердить, что той ночью в месте силы, называемом Стоунхенджем, действительно не был способен колдовать никто из смертных.
Светлячки, немного покружившись, успокоились и вернулись в траву. Только один из них - самый любопытный, должно быть, - не побоялся подлететь совсем близко к Тонкс и устроиться на её плече, не переставая мерцать тёплым светом.
- Когда тысячелетия тому назад волшебники древности сначала вырыли ров, возвели деревянное сооружение, а после и каменный кромлех, это место уже было средоточием великой силы. Именно потому и потребовалось удерживать её при помощи кости, древа и камня, как и в других кромлехах по всей земле. Средоточие магической силы в названном тобой месте столь велико, что обращаться к ней можно лишь в определённые дни и далеко не со всякой целью. В один день можно просить о рождении, в другой - о здравии, в третий - о плодородии, в четвёртый - о мире. Притом просить правильно. И таких дней в году очень мало, всё больше тех, когда в каменном кругу можно лишь очищать разум, а то и вовсе не стоит прибегать к магии, - продолжал свой рассказ Фиренце. - Любой, подобный тебе, кто рискнул бы колдовать в ночь на двенадцатое января по вашему летосчислению, не смог бы управлять призванной им силой. Вероятнее всего, у него не просто ничего бы не вышло, но его ждала бы мучительная смерть от магического потока, который ему не хватило бы сил удержать.


@темы: ГП, Великобритания, XX, Мужчины, Фрагменты

16:59 

Геллерт Гринделвальд, 4 ноября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Разденьтесь до пояса, положите вашу одежду и волшебную палочку в углу и садитесь здесь, - старик указал сначала на нужное место в стене у самого выхода, потом в центр комнаты, а сам поднял с песка кинжал и отошёл, чтобы запереть дверь. Почти сразу стало ясно, что многие свечи не просто восковые, но с добавлением каких-то трав. В небольшом подземном помещении не стало душно благодаря правильной вентиляции, однако всё же аромат трав ощущался всё сильнее, расслабляя и внушая спокойствие. - Обхватите руками миску, но не отрывайте её от песка. Вам лишь единожды нужно будет отвести руки - чтобы я смог взять несколько капель вашей крови. Всё остальное время держите её и не отпускайте, это ваша связь с землёй.

Свою волшебную палочку Геллерт оставил там же, где и Виктор. Ритуальная магия не требовала проводника в виде артефакта, наоборот, могла не отозваться, если использовать какое бы то ни было посредство, кроме самого естественного. Гринделвальд разулся, оставив обувь в свободном от песка углу, взял в руки стоявший там же кувшин с водой и, шепнув несколько слов, вылил воду на песок. Жидкость тут же впиталась, и по белому песку начало равномерно расползаться чуть более тёмное пятно: вода, повинуясь воле волшебника, пропитывала его там, где следует, оставив сухим только небольшой круг в центре, где сидел Виктор, стояла чаша и оставалось место для заклинателя. Белый песок на полу символизировал землю; стены, пол и потолок являлись камнем; старая миска была выполнена из древесины; ритуальный кинжал - железо; свечи давали огонь; вода, пропитавшая песок, являлась ещё одним ингредиентом в котле ритуала. Кровь же была единением жизни и смерти, она связывала все элементы воедино, она же и разделяла. Всё это Виктор как выпускник Дурмштранга прекрасно знал, поэтому Геллерт озвучивал иное. Ступив босиком на песок у самого входа, старик чуть тяжеловато опустился на колени и занялся нанесением символов.

- Когда я говорил о необходимости выдержать болезненные ощущения, вас имел в виду в последнюю очередь, Виктор, - не отвлекаясь от символов и не поднимая головы, проговорил Геллерт. - Тёмная магия, как вы знаете, многое требует взамен, но почти всегда - исключительно от того, кто её призывает. Поэтому больно будет мне. Но до самого конца ритуала вы будете сидеть неподвижно и не вмешиваться в процесс, даже если вам покажется, что старик едва выдерживает напряжение. Даже если саму Смерть за моей спиной увидите.

Геллерт коротко взглянул на Виктора и усмехнулся краем рта, но тут же вновь переключил внимание на песок. Несколько минут он не обращался к болгарину, негромко проговаривая или даже напевая положенные части заклинаний. Довольно быстро на песке появился практически ровный круг, занявший почти всю комнату, однако это было лишь начало: предстояло покрыть символами всю его внутреннюю часть.

- Насколько могу судить, именно это - основная модификация ритуала, которую сделал Волдеморт: он упростил сам процесс объединения с другими людьми, взяв больше не от ритуалистики, а от простых Протеевых чар. И он избавил от чувства боли заклинателя - себя, - перенеся её часть на тех, кто принимает метку. Грубейшее и наглое вмешательство в сами основы ритуалистики. Неудивительно, что его метку не так-то сложно уничтожить, если знать ключевые моменты, - продолжая говорить, Гринделвальд не отвлекался от символов, вычерчивая их уверенно, умело и аккуратно. - Но чары объединения не могут обойтись без физической боли. Заклинатель не просто обращается к Тёмной магии, он в некотором роде привязывает к себе другого волшебника, частично подчиняет его магию своей. Боль - разумная и честная плата за власть, которую может дать подобная связь. Помимо прочего, волшебники редко когда отказываются от шанса подчеркнуть собственные болезненные ощущения. Прекрасный психологический ход: показать другому человеку, что испытываешь боль ради того, чтобы возникло магическое сродство. Зарождаемое в это время чувство вины и благодарности лишь усиливает магический эффект.

Небольшая лекция от опытного волшебника молодому не была попыткой произвести впечатление. Геллерт импровизировал. В какой-то момент он осознал, что следует рассказать об этой маленькой психологической хитрости, подарить Виктору ещё немного откровенности, пусть даже честности в подобного рода нюансах волшебники, владеющие тонкостями древней магии, предпочитали не проявлять. В глубине души старик уже склонялся к тому, чтобы однажды предложить именно этому молодому волшебнику передать свои знания и опыт, так почему бы не начать сейчас?

- С этого момента молчите, - отдал указание Геллерт. Тем временем, символы покрыли весь влажный песок, а старик оказался в центре круга, не без труда усевшись напротив Крама в неком подобии упрощённой позы лотоса. Ритуальный кинжал остался лежать возле миски, а Гринделвальд накрыл своими ладонями руки Виктора, опустил веки и нараспев начал читать заклинания на давно забытом языке, отдельные фрагменты которого знали только такие же, как и он, ценители традиционных искусств. Белый песок, изрисованный символами и рунами, полностью высох точно в тот же момент, когда голос старика смолк. Подняв ритуальный кинжал, Гринделвальд провёл лезвием по своей левой ладони, перевернув её над миской. Кровь довольно быстро покрыла дно, и тогда волшебник сжал руку в кулак: остановить кровотечение так было невозможно, конечно, но немного уменьшить - вполне.

Подав знак Виктору, чтобы тот выпустил миску, Гринделвальд чуть надрезал кожу на безымянном пальце Крама и, сдавив, дождался, пока в его собственную кровь упадут три капли крови болгарина. Это Геллерт принимал Виктора в свою "семью", а не наоборот. Это кровь Виктора должна была раствориться и смешаться с кровью заклинателя. Когда болгарин вновь обнял руками миску, старик отложил кинжал в сторону и, немного задевая руки Крама, накрыл миску обеими ладонями, одна из которых продолжала кровоточить.

Ему не нужно было читать книги, чтобы вспомнить нужные слова. Единожды запомненные, они врезались в разум, точно в камень, и не покидали до самого последнего выдоха. Голос Геллерта из негромкого и напевного, усиливаясь, превратился в звучный, поддерживаемый ещё и небольшим эхом. В какой-то момент, не открывая глаз и не прекращая произносить заклинания, Геллерт макнул пальцы правой руки в кровь на дне миски, наклонился вперёд и, всё так же не глядя, провёл подушечками пальцев по коже болгарина в районе солнечного сплетения. Кровь тут же растеклась неопределённым пятном, ничуть не походя на какой-то узор или символ, однако почти сразу же застыла тонкой коркой. Гринделвальд накрыл солнечное сплетение Виктора рукой, не прерывая чтение заклинаний, и замер так примерно на минуту, прежде чем вернуться в прежнюю позу. Кожу под кровавой коркой стягивало и немного пекло, но не сильно: как если бы на свежий порез попал сок лимона.

А старик, вновь опустив руки над миской, продолжал. Глаза под опущенными веками подрагивали, точно в приступе, и в какой-то момент начали трястись руки, накрывавшие миску. На морщинистом лбу выступили капли пота, стекли по вискам, зависнув на дряхлом подбородке. Сквозь побледневшую кожу проступили теперь хорошо заметные вены, а голос, всё ещё звучный и громкий, отдавал хрипотцой: старик трясся, точно сухой осенний лист на ветру, ему явно хотелось сжать зубы и оторвать руки от деревянной миски, но Гринделвальд был неподвижен, и только глаза продолжали дико вращаться под веками да пот стекал. Его колотило с четверть часа, но ни на мгновение старик не открыл глаза, не вытер пот, не прервал чтение, однако ещё через несколько минут руки Геллерта затряслись так сильно, что даже миска, которую всё ещё обхватывал ладонями Виктор, завибрировала, заходила ходуном, как будто в ней было всё средоточие боли, а потом она неожиданно треснула на самом дне, выпуская из себя алый символ жизни и смерти. Крови в миске было не так много, но белый песок вокруг волшебников быстро потемнел: алая жидкость заполнила углубления в нём, и стало понятно, что все символы и руны соединены между собой. Голос Гринделвальда достиг какого-то пика, сорвался на хрип - и смолк. В ту же секунду полыхнули и погасли свечи. В зале повисли полная тишина и тьма.

...Прошла минута или около того - Виктор потерял ощущение времени, - после чего в углу комнаты зажёгся огонёк люмоса. Он чуть дрогнул в руке старика, но тут же стал ярче, а уже через секунду Гринделвальд заклинанием зажёг все свечи, стало светло и хорошо видно, что песок на полу всё так же ослепительно бел и не сохранил ни единого символа; деревянная миска совершенно цела и в ней нет ни следа крови; а старый волшебник, который только что едва не присоединился к Мерлину и Моргане, вполне бодро улыбался, неизвестно как успев обуться и стереть следы пота и усталости с лица.

- Вставайте, Виктор. Всё закончилось, - проговорил Гринделвальд, и хриплый голос выдал то, что не выдало поддерживаемое магией тело: он звучал так, как будто был сорван от долгого напряжения. Впрочем, почему "как будто"? - Вам нужно смыть песок. Пойдёмте, я проведу вас в ближайшую уборную. И не забудьте свою волшебную палочку.

Кровавая корка на груди Крама отчего-то превратилась в песчаную, а под ней - Виктор этого пока не мог видеть, но уже ощущал лёгким и неожиданно приятным магическим покалыванием, - остался небольшой символ в виде прямой линии, вписанной в круг и треугольник.

- И вам следует поторопиться, если не хотите опоздать на первый урок, - с улыбкой добавил старик, кивая на свечи. За мгновение до того, как погаснуть, они выглядели точно так же, как когда двое волшебников вошли. Теперь же они оплыли, словно прошла целая ночь. При этом Крам как будто проспал всё это время - никакой усталости или сонливости он не испытывал. - Уже шестой час утра. В хорошей компании время летит незаметно, не правда ли?


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

18:12 

Гарри Поттер. Июнь 1996. Лондон, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Отчёт о прошедшей игре. Киев, 15 - 16 сентября. "Devil's bones".

Много текста. Правда много.

@темы: XX, Великобритания, ГП, Игры, которые играют в нас, Мужчины, Фрагменты

19:29 

Геллерт Гринделвальд, 19 сентября 1997 года. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Неверные трактовки - наша с вами общая беда, господин Министр, - губы старика тронула всё та же мягкая располагающая улыбка, рисующая морщины в уголках рта. - До сих пор о моих политических планах, жажде действия на этой широкой арене и желании вести за собой общество говорили только вы. Я уже был на том месте, стремления к коему вы мне вменяете, изучил его вдоль и поперёк, исходил, исследовал, вынюхал и попробовал на вкус. За пятьдесят лет магическое сообщество изнутри вряд ли изменилось настолько сильно, чтобы обозначить существенные отличия полвека назад и теперь. Если вы решили, что я намерен собрать остатки былой армии, взять в руки знамя "долой Дамблдора, Волдеморта и мальчика-который-выжил!" и с ясным взором, глядящим в светлое будущее, начать марш-бросок на Министерство Магии, вы глубоко заблуждаетесь.

Гринделвальд покачал головой и чуть слышно цыкнул языком. Одна покрытая мятым пергаментом ладонь накрыла другую, которая будто бы чуть дрогнула, собиралась потянуться за тростью, но в последний момент была остановлена подоспевшей товаркой. Предложение вина старик пока что проигнорировал, как и очередную демонстрацию магических способностей Люциуса. До времени.

- Я слишком стар, мистер Малфой. Несомненно, теперь, после освобождения, я проживу ещё немало лет и даже больше, если прибегну к некоторым магическим хитростям... не превращая себя при этом в гибрид обезьяны и ящерицы. И всё же моё золотое время уже минуло. Мир ждёт других героев, способных привести загнивающее магическое общество в свежий, чистый, не замутнённый косными убеждениями и заплесневелыми идеалами завтрашний день. Этому миру нужен не Геллерт Гринделвальд и не Альбус Дамблдор. И уж точно не свихнувшийся на собственном несовершенстве красноглазый маньяк. Я не скажу, что миру нужны именно вы, мистер Малфой, поскольку от лести дурное послевкусие, а вы сами далеко не идеальны в своём новом амплуа, хотя, видится мне, не из-за каких-то ваших личных недостатков, но скорее под влиянием внешних факторов. В основном, тех самых, которые шипят по-змеиному, - на сей раз старик не улыбнулся, взгляд его оставался серьёзным и внимательным, хотя ни на мгновение беседы не возникало ощущения, будто Геллерт пытается надавить на хозяина взглядом. - Что до ценностей, то вашу преданность мне покупать поздно: свою свободу я уже получил. Ваша же зависит целиком и полностью от вас. И, боюсь, её цена куда выше, чем правильно обработанный кусок древесины.

А вот теперь старик улыбнулся, после чего вновь откинулся на спинку кресла. Поёрзал несколько секунд, устраиваясь поудобнее: право, для него это сиденье было мягче некуда. Можно было расслабиться, получать удовольствие и даже благодушно принять предложение выпить вина, что Геллерт и сделал, но прервать речь при этом не спешил.

- Гоблины - полезнейшие создания, вы не находите, мистер Малфой? Их клиент может быть хоть трижды преступником, осуждаемым поколениями Тёмным магом, проведшим десятилетия в заточении, а они всё равно исправно берегут финансы на его счету, увеличивая их год за годом. В итоге человек, по счастливому стечению обстоятельств получивший назад свою свободу, обнаруживает собственную ячейку в банке доверху набитой галлеонами, вполне способными обеспечить ему безбедную старость в роскоши и довольстве. Отсутствие у меня волшебной палочки упирается лишь в нежелание покидать Британские острова с их дивными погодными условиями и дружелюбными лицами. Не сомневайтесь, мистер Малфой, я был бы крайне признателен, если бы вы, пользуясь своими возможностями, упростили мне процесс приобретения временной волшебной палочки, однако... - старик чуть наклонил голову, прервавшись на полуслове, а потом усмехнулся. - Два авгура, молодой да старый, уселись на соседних ветках да и начали кричать друг на друга - кто кому быстрее смерть напророчит. И не заметили, как пролетавшая мимо окками обоих проглотила. Мы с вами, господин Министр, можем бесконечно долго рассуждать о преданности, ценовой политике и идеалах общества, однако, боюсь, такой разговор затянется не на одну неделю. А у нас с вами не так много времени. Как вы посмотрите, если я предложу поговорить начистоту? Или оный способ ведения деловых переговоров нынче не в цене?


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

11:45 

Ст. лейтенант Морган Шарк. 152 год. Айлант.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Морган чуть поморщился от звука открываемой двери. Понедельник - день тяжёлый, особенно учитывая ранний подъём и отсутствие кофеина. Посему взгляд, коим ст. лейтенант наградил начальника и новую сослуживицу, мог бы занять далеко не последнее место в рейтинге мрачности. Скинув на край стола с трудом дописанный ещё в пятницу отчёт, который перед выходными было откровенно лень проверять (а сейчас стало ещё ленивее), Маркус всё же попытался изобразить на лице нечто вроде приветливой гримасы.
- Добро пожаловать в наш райский сад, мисс Кэльт, выбирайте горшочек по вкусу и пускайте корни. Поливку и удобрения наш всеблагостный шеф, не сомневайтесь, обеспечит сверх меры, - и Шарк кивнул в сторону свободного стола.
Приветливые "сю-сю лю-лю" в исполнении сослуживицы нещадно действовали на нервы, хотя лейтенант, конечно, понимал, что на 90% такая реакция зависит от недостатка кофеина в организме. И тут сонный, но оттого не менее гениальный разум мужчины осенила великая мысль.
- Келли, лапушка, - тут Морган изобразил воистину обаятельнейшую из своих улыбок, совсем не похожую на давешнюю гримасу. - Как думаешь, может, стоит угостить чем-нибудь нового члена нашего сборища... то есть, я хотел сказать, милой компании? Например, кофе? Я бы тоже не отказался от чашечки...

- Почти все, что пожелаешь, Морган, - она поднялась из-за своего стола, не забыв перевернуть журнал текстом вниз, чтобы не потерять страницу, где читала. – Кажется, у нас где-то был яд мгновенного действия, на этикетке было написано «для старшего лейтенанта», если не ошибаюсь, - негромко, но достаточно внятно проговорила Келли. – Вы позволите? – с улыбкой взглянула на шефа, так и стоящего в дверях.

- Переварит, - коротко резюмировал шеф.


- Вот так и живём, - развёл руками Морган, глядя на новую сотрудницу. - Сослуживцы травят, а начальство потворствует. Присоединяйтесь, мисс!
И Морган звучно щёлкнул по кнопке, включая компьютер.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Иные миры

21:23 

Лорд Волдеморт. 29 октября 1997 года. Где-то на границе Англии и Шотландии.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Ты знаешь, что такое гармония, Люциус? - среди предков Тома Марволо Риддла, наследника самого Салазара Слизерина, не было ни одного иудея, однако сие упущение никак не мешало Волдеморту отвечать вопросом на вопрос. Он выступил из темноты или темнота выплюнула его, исторгнув из себя как нечто чужеродное, причиняющее боль или вызывающее брезгливость. Но Тёмному Лорду не было дела до темноты и её предпочтений, всё внимание было отдано Люциусу, к которому его господин приближался медленно, шаг за шагом, едва ли не кружась, точно хищник, почуявший скорый ужин. - Мне нравится гармония цвета. Знаешь, Люциус, говорят, что существуют лишь три цвета, которые идеально сочетаются и гармонируют с любыми другими. Только три, потому что все остальные плохо смотрятся рядом с какими-то иными. Эти три цвета - чёрный, белый и красный.

Волдеморт остановился на расстоянии нескольких шагов. Наиболее выгодное решение: теперь он мог отчётливо видеть любое изменение выражения лица Малфоя, но при этом был избавлен от брызг крови, если поведение последнего приведёт к необходимости членовредительства. Тёмный Лорд улыбался. Последнее время гнев всё реже искажал его и без того уродливые черты, но улыбка вряд ли могла показаться хоть на толику менее угрожающей, чем маска самой сильной ярости. Потому что в алых глазах плескалось то, что не могли скрыть ни улыбка, ни обманчиво мягкий голос, ни плавность движений, в которых порой сложно было предсказать резкий взмах палочки - и хлёсткий удар магии.

- Чёрный - как пол в этом зале. Красный - как кровь. Белый - как твои волосы. Мне кажется, если ты будешь валяться в луже крови, разметав нимбом свою платиновую шевелюру, это будет очень красиво. Гармонично, - Волдеморт сузил глаза и чуть приподнял подбородок, как будто собираясь запрокинуть голову, но передумав в последний момент. - И я не против проверить своё предположение, если меня не устроит то, что ты скажешь, Люциус. Поэтому подумай дважды. Неужели ты действительно не предполагаешь, чем заслужил такой тёплый приём?

И в качестве вполне закономерной точки в монологе - мягко, неторопливо, со вкусом произнося звуки, ловя взглядом каждое ответное движение и реакцию, уже совершенно спокойно, а потому ещё более неотвратимо:
- Круцио.


@темы: Фрагменты, Мужчины, ГП, Великобритания, XX

01:33 

Амедео Маньяни. 1542 год. Неаполь, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Из всех ощущений первым проснулось обоняние, уловившее лёгкое веяние, которому не было места в пусть и далеко не нищей, но всё же мало чем примечательной комнате. По сравнению с запахом нещадно чадящих свечей этот аромат казался столь же чужеродным, как цветок лилии в пустыне. Вторым очнулся слух, уловивший дивный голос, подобный утренней трели экзотической певчей птицы. И наконец, молодой человек поднял голову - и дал свободу зрению. Сперва Амедео решил, что явившееся к нему светлое создание - плод больного воображения, давно не видевшего ничего, способного вдохновить и побудить к написанию стихов. Потом посчитал, что заснул и увидел необычный сон - один из тех, что когда-то способны были разбудить поэта среди ночи, подтолкнуть в спину, вложить в руку перо и расстелить перед ним бумагу. Но кем или чем бы ни являлся нежданный визитёр, он был прекрасен так, как только могут быть прекрасны мечты, фантазии и грёзы. Амедео восхищённо задержал выдох, не в силах побороть родившийся в его душе восторг. О, он бы мог посвятить этому неземному созданию дюжины сонетов, как Петрарка возносил свою хвалу прекрасной Лауре; и велика ли важность, что пришедший был мужеского пола? Хотя подобными чертами могла обладать даже юная дева - и считалась бы прекраснее любых других. Он мог бы посвятить дюжины сонетов, если бы... если бы был в силах написать хоть что-то.

Достаточно оказалось моргнуть, чтобы увидеть другого визитёра, и Амедео вновь пережил метания разума от предположения о безумии до желания ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться. Молодой поэт ощущал себя героем пьесы уличного театрика. Вот-вот раздадутся аплодисменты, улюлюканье довольных зрителей, на сцену полетят мелкие монетки - и труппа выйдет на поклон. Таковое ощущение усилилось вдвойне, стоило только второму незваному гостю выступить из сумрачного угла, показываясь в маске. Амедео стоило больших трудов не вскрикнуть удивлённо: когда бы кто-то мог появиться в запертой комнате, кого бы пропустили слуги? Или это странная шутка его покровителя? Попытка пробудить в поэте прежний дар столь странным способом? Недобрая издёвка?

- Какого дьявола?! - воскликнул он, всё-таки вскакивая со своего места и глядя на не по-земному прекрасного юношу со смесью удивления, неверия и... всё же восхищения. Спустя мгновение, невольно сломав в пальцах очередное перо, Амедео резко обернулся к неизвестному в маске, с трудом подавив желание отступить на шаг. - О, Боже!..

Разве мог знать молодой поэт, что обращения следовало бы поменять местами?


@темы: XVI, Италия, Мужчины, Фрагменты

00:41 

Паскуале Альдобрандини. Весна 1483. Венеция, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Всякая история, чем бы она ни была - легендой, побасенкой, научным исследованием, блажью старух-сплетниц, фривольным рассказом или некой тайной, передаваемой торжественным шёпотом, - всегда с чего-то начинается. Она может не иметь финала, прерваться посредине, плавно превратиться в повествование о чём-то ином, нежели предполагал рассказчик; точно так же она может оказаться бессодержательной, не несущей никакого смысла, практически пустой. Но начало у неё будет в любом случае.

Эта история началась в славной Венеции, которая как раз утопала в привычных для горожан, но оттого ничуть не более приятных ароматах давно не чищеных каналов, которые по весне безжалостно радовали обоняние местных жителей не только обычной вонью стоячей воды, смешанной с отбросами, испражнениями и прочими продуктами жизнедеятельности Высшего Существа (если верить гуманистам, разумеется), но и запахами того, что всплыло после недавних затяжных дождей. Например, недалеко от того места, где началась наша история, неделей ранее прямо к гондоле некой впечатлительной монны приплыл раздувшийся труп пропавшего ещё осенью купца. Ах, голосу прекрасной юной особы мог позавидовать любой оратор! Однако сие не имеет никакого отношения к нашей истории, которая началась с имени.
- Маурицио! - громкий голос никем не почитаемого и нисколько не уважаемого нобиля Паскуале Альдобрандини, дребезжащий, как оброненный на пол поднос, был слышен на всё палаццо и даже, возможно, за его пределами. Призываемый господином слуга буквально несколько минут назад вернулся в дом после того, как выпроводил за дверь доктора медицинских наук, учёного мужа, многоопытного и почтенного венецианца, который последние несколько месяцев состоял при Паскуале личным лекарем. Четырнадцатым по счёту, насколько помнил слуга, давно переставший вести счёт.
- Да, мессер? - Маурицио вошёл в покои старика, который с видом умирающего прикладывал ко лбу суховатую ладонь, поглядывая из-под неё зорким глазом.
- Ты прогнал этого негодяя, посмевшего назваться доктором?
- Да, мессер!
- Представь себе, Маурицио, он осмелился сказать мне, что я здоров как бык! - Паскуале привстал с постели, но тут же вспомнил, что он смертельно болен, устал и у него всё болит, после чего со стоном упал обратно. - Невероятный глупец и хам!
- Да, мессер!
- Шарлатан! - продолжал бушевать старик.
- Да, мессер!
- Обманщик и самозванец!
- Да, мессер!
- Этот проходимец просто издевался надо мной, несчастным стариком, выуживая из меня деньги!
- Да, мессер!
- О, лучше бы я умер, чем так страдать!
- Да, мессер! - Маурицио, до сих пор не слушавший речи господина, которые тот повторял каждый раз, когда прогонял очередного не полюбившегося ему доктора, спохватился, что ответил невпопад, но быстро исправился. - То есть, нет, мессер, что вы, как же мы, ваши слуги, без вас? Вам ещё жить и жить!
Паскуале пристально вглядывался в лицо слуги, но тот давно научился изображать подобострастие, а потому истинные его мысли, в которых были исключительно пожелания мессеру свернуть шею, подавиться косточкой или захлебнуться вином, остались сокрытыми. Старик тем временем с печалью во взоре смотрел в никуда, погрузившись в тягостные раздумия о собственном несчастии, никак не в силах решить, говорил ли он в последнее время о болях в пояснице или же жаловался на колики. В итоге Паскуале провозгласил, что у него мутно в глазах и кружится голова, и ему, несомненно, осталось жить считанные часы.
- Если позволите сказать, мессер, я слышал, на площади некто продаёт чудодейственное снадобье как раз от тех болей, которые вас мучают, - заметил Маурицио, в далеко не пустой голове коего начала зреть коварная идея, достойная величайших умов современности.
- Так чего же ты ждёшь?! - Паскуале почти с первого раза поднялся на постели, бодро, как ещё совсем нестарый человек. - Немедленно неси мне эти снадобья! А ещё лучше - веди того человека! Мне нужен новый лекарь! И не тот, кто говорит, что нет лекарств от глупости и смерти! Скорее же, Маурицио! И если я покину бренный мир, покуда ты будешь копаться, смерть моя будет на твоей совести!
- Да, мессер! - поклонился слуга, спеша покинуть опочивальню старика, по пути до выхода из палаццо вознеся дюжину молитв Всевышнему, чтобы новый лекарь наконец-то свёл мерзкого старика в могилу. Но для начала этого лекаря следовало отыскать, чем и предстояло заняться Маурицио.


@темы: XV, Италия, Мужчины, Фрагменты

00:18 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Морган не сделал ни глотка виски и даже, казалось, не моргнул ни разу - во все глаза смотрел на итальянца, не отрываясь, изучая, наблюдая, отмечая мельчайшие изменения в выражении, движения глаз, едва заметную бледность, то, как дёрнулись губы - еле заметно, уловимо только лишь для того, кто целенаправленно пытается заметить. Блэк любил наблюдать за людьми и отмечать в их лицах многочисленные выбираемые ими маски, а также подмечать те короткие мгновения редкой удачи, когда маски все разом исчезали, чтобы открыть истинное лицо. Обнажить то хрупкое, трепетное и беззащитное, что каждый представитель человечества почитал одной из величайших своих ценностей, а потому берёг как зеницу ока. Почти так же ревностно, как свои тайны.

- Письма находятся в безопасном месте, синьор, вы ведь не думаете, что я принёс их сюда, правда? - первая произнесённая Морганом фраза прозвучала после достаточно длительной паузы, чтобы это можно было списать всего лишь на раздумья. - Разумеется, они будут предоставлены в ваше распоряжение, как только мы договоримся об остальных условиях. До тех пор вам предоставится возможность использовать информацию из этой переписки, которая хранится в моих воспоминаниях. Уж поверьте, у меня хорошая память.

У меня хорошая память, bimbo, который давно вырос, возмужал и изменился почти до неузнаваемости, но именно что почти. Знаешь, американские солдаты, прошедшие Афганистан, говорили, что спустя много лет могли узнать во взрослых людях тех детей, чьих родителей на глазах у отпрысков убивали во время рейдов. Они отпечатывались на грязной простыне памяти навсегда. Знаешь, вот ещё что забавно, многие педофилы, так и не попавшиеся закону, спустя три десятка лет узнавали в преуспевающем бизнесмене соседского мальчишку, на которого пускали слюни ещё тогда, когда имели силы на это. Но всё это ерунда, которая настырно лезет в голову, пытаясь достучаться до моей не существующей совести, сравнивая меня с подобными людьми, потому что суть в другом. Знаешь, художники очень хорошо помнят лица людей, с которыми сталкивались. И ещё лучше - тех, кого когда-то рисовали.
Это очень забавно, не правда ли, bimbo, ставший мужчиной?


- А вы отлично знаете, откуда они мне достались, синьор, - мягко растягивая слова, вновь понизив голос до шёпота, проговорил незваный гость со странной полуулыбкой на губах. - Вернее, помните, я уверен.

Он как будто подался вперёд, чуть меняя позу, но в следующее мгновение уже оказался перед креслом Грацци, упершись вытянутыми руками о подлокотники, нависая над итальянцем и глядя в его глаза так пристально, словно мог прожечь насквозь. И продолжал улыбаться, явно рассчитывая на то, что Грацци в достаточной степени ошарашен, чтобы пока ничего не предпринимать.

- Ты всё прекрасно помнишь... - лёгкое касание нижней части щеки согнутым указательным пальцем, стремительный наклон, запах кедра и выдох на самой грани слышимости. - ...bimbo.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

19:33 

Маркус Ласс. 6 декабря 306. Эстиан, Мейган.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Кем ты ощущал себя двадцать лет назад? Особенным.
Когда был мальчишкой, решившим не идти проторенной отцовской тропой и выбравшим собственный путь, обещавший быть тем сложнее и тернистей, чем дальше заведёт себя к сокровенному. Мальчишкой из простой семьи, раньше многих выучивших грамоту, предпочитавшим книгу и молитву любым детским забавам, а спокойный мрак монашеской кельи – теплу солнечных лучей на лице. Мальчишкой, сумевшим без всякого труда и, по правде, без стремления к тому стать любимцем своего наставника благодаря лишь тяге к знаниям, терпению и смирению, столь редким для отрока, в чьих жилах положено бурно кипеть крови, не позволяя усидеть на месте. Особенным. Одним из немногих, кому дарована честь нести пастве светоч веры.

Кем ты ощущал себя десять лет назад? Просвещенным.
Когда был уже не мальчиком, ещё не мужем, но уже способным видеть дальше протянутой руки, читать глубже написанного в старых книгах, слышать громче, нежели говорится, жаждать больше, нежели дозволено. Уже не мальчиком, ещё не мужем, сумевшим выйти из рамок того представления о мире и знаниях, кое почиталось за незыблемую истину, сомнение в которой каралось едва ли не так же жёстко как ересь. Уже не мальчиком, ещё не мужем, впервые сознающим себя не только тем, к чему готовился с младых ногтей, но и кем-то зримо большим, способным привнести в мир что-то важное, могущим и желающим помочь людям, пусть даже не видя в их глазах понимания. Уже не мальчиком, ещё не мужем, познающим мир, людей и себя самое рискованными методами, не одобренными ни наставниками, ни паствой, ни верой, но лишь собственной совестью и жаждой познания. Просвещённым. Одним из единиц, кто взял на себя смелость и право рушить старые правды и строить новые.

Кем ты ощущал себя все годы после? Отверженным.
Когда всё же признал сам себя иноверцем, видевшим больше истины в собственных неясных снах, чем в догмах, существующих больше, чем суждено прожить на свете тебе и многим поколениям после тебя. Иноверцем, в привычной молитве не находящим прежнего одухотворения и успокоения, но только лишённые истинного смысла слова, повторяемые уже не из желания почтить богов, вера в которых пошатнулась, а по привычке. Иноверцем, не нашедшим другой веры взамен исчезнувшей, лишь веру в собственные силы и разум, в идею знания и некой великой истины, которая кажется такой близкой, что стоит лишь протянуть руку, как можно коснуться, - но ускользающей в последнее мгновение, тающей, словно зыбкое видение предутреннего сна, одного из десятков и сотен, что видел ты. Иноверцем, вынужденным скрывать себя под привычными складками монашеской рясы, завесой тайны и вязью лжи, благоразумно опасаясь уже не просто слухов, но расправы от рук тех, кому желал бы показать начало того же пути, которым начал идти сам, понимая при этом, что путь этот не нужен больше никому. Иноверцем. Изгоем, лишившимся в веры в самые основы мира, но не отыскавшим ещё веры новой, но что хуже того – не нашедшим знания, способного заместить образовавшуюся в душе пустоту.

Кем ты ощущал себя год назад? Избранным.
Единственным человеком, кто был в состоянии, хоть и с трудом, но всё же постичь незнакомые слова, сложить в своём разуме сложные сочетания и осознать, пусть не понимая до конца всей глубины услышанного, что это и есть оно, то недостижимое великое знание, к которому так стремился ты сколько помнил себя. Человеком, чьи представления о мире рушились снова и снова, но на сей раз – впервые – на руинах готовы были воздвигнуться новые истины и понимания, в которых уже никогда не придётся сомневаться. Человеком, обретшим невозможный шанс получить ответы на то бесконечное множество вопросов, что роились в голове много лет, на которые ты уже не надеялся узнать ответы. Человеком, впервые столкнувшимся с чем-то поистине великим и значимым, по сравнению с чем вся жизнь – твоя, всех знакомых тебе людей и жизни прочих на много поколений назад и вперёд – кажется мало чего стоящей безделушкой. Избранным. Единственным, кому посчастливилось найти светоч жизни – и обрести иной светоч в другом человеке.

Кем ты ощущал себя последний год? Счастливцем.
Несмотря на пережитое несчастье, ограниченность свободы перемещения и сознание собственного несовершенства – счастливцем, наконец-то обретшим всё то, к чему стремился всю свою жизнь. Беглецом, впервые получившим множество прямых ответов на не заданные и даже ещё не до конца сформулированные вопросы. Беглецом, имеющим возможность питать алчущий разум всё новыми и новыми знаниями, каждое из которых, будь оно применено в нужное время, могло бы полностью изменить тот мир, который ты считал родиной. Беглецом, впервые нашедшим себя самое в этом чужом, но столь притягательном мире, который так легко считать своим. Беглецом, перед которым открыто множество дорог – и все они ведут к непознанному и потому прекрасному, все, а не лишь одна, тернистая и рискованная. Счастливцем. Беглецом, однажды рискнувшим отказаться от всего, что знал, ради призрачной надежды – и получившим много больше того, о чём мог только мечтать.

Кем ты ощущал себя минувшим вечером? Заблудшим.
Когда увидел перед собой отражение собственного лица в кривом зеркале, когда ощутил восхищение и восторг, не сравнимые ни с чем испытанным ранее, когда понял, впервые по-настоящему понял, чем боги отличаются от людей. Потерянным от сознания собственного несовершенства перед лицом, столь похожим на твоё собственное, но, в отличие от него, идеальным, без единого изъяна, прекрасным. Потерянным из-за почти невозможности удержаться от того, чтобы упасть на колени и начать возносить молитвы, не вспомнив о том, что давно отказался от придуманной веры в ложных богов. Потерянным от переизбытка нахлынувших чувств и эмоций, твоих и не твоих ощущений в твоём и не твоём – божественном? – теле. Потерянным от ещё большего числа возникших вопросов теперь уже не только о мире, но о себе самом. Заблудшим. Песчинкой на ладони бога, песчинкой в огромной пустыне неизвестности, которую так жаждешь познать; шестерёнкой сложного вселенского механизма – маленькой, хрупкой, но важной деталью чего-то по-настоящему великого.

Кем ты ощущаешь себя сейчас?
Когда по-настоящему осознал, что нигде – ни в брошенном тобой некогда родном мире, ни, тем паче, за его пределами - ты не нужен, да и раньше был необходим постольку, поскольку являлся чем-то вроде живого свидетельства, переносным носителем информации, одним из множества таких же, отличающимся от остальных только тем, что оказался в нужном месте в нужное время и был наиболее удобным и не проблемным вариантом. Когда главный выбор твоей жизни сделан, договор с демонами собственной души подписан, и за чужую жизнь, ставшую такой важной однажды, уплачено жизнью собственной – потому что отказ от всего, что успел узнать, понять и ощутить, а также возвращение к началу пути равносильны смерти. Когда осознаёшь, что все твои вопросы больше не найдут ответов, чаяния не оправдаются, а надежды увянут, не найдя благотворной почвы для цветения. Когда время ускользает песком сквозь пальцы, а ты не можешь даже сжать ладони плотнее, чтобы удержать его, потому что руки дрожат от бессилия и невысказанной боли, спрятанной так же глубоко, как некогда было сокрыто стремление к истине. Когда невозможно прекрасное лже-божество с твоим лицом милостиво одаривает надеждой, чтобы через мгновение в своей равнодушно искренней жалости бросить тебя с небес на землю, откуда ты явился, дерзко ища того, чего не заслужил.
Кем ты ощущаешь себя сейчас, бывший монах, бывший лекарь, бывший избранный, бывший счастливец, всюду бывший? Кем ты ощущаешь себя, Маркус? Кем ты…?
Никем.


@темы: Иные миры, Маркус Ласс, Мужчины, Фрагменты

16:12 

Маркус Ласс. 5 декабря 306. Эстиан, Мейган.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ласс не сразу поднял глаза на новых персонажей в этой повести сегодняшнего дня, но ещё до того, как взгляд его скользнул к лицу вошедшего мужчины, Маркус понял - нет, прочувствовал кожей, ощутил каждой клеточкой тела, впитал всем своим естеством, вдохнул полной грудью и осознал, - что его мир готов очередной раз перевернуться с ног на голову, укрыться многоцветным полотнищем поверх нагого тела и в таком виде пройтись по центральной площади родного Арнхольма, чтобы скоро быть сожжённым и осыпаться пеплом на грязные улицы, едва припорошенные мокрым снегом. Слова женщины и сама она остались за этой пеленой - не услышанные, не увиденные, не замеченные.

От священного трепета Маркуса спасли даже не прочитанные книги, не рассказы Даны, не вполне обоснованное доказательство того, что те, кого вся Теана почитала как прародителей, были его прямыми предками, и даже не то, что с некоторых пор бывший монах начал сам себя считать агностиком и даже, вероятно, атеистом (начитался умных слов, ха!). Его спасли сны из прошлого. Если бы не вовремя всплывшие воспоминания о них, если бы не умение сохранять спокойствие, если бы не бешено работающий ум, как заведённый твердящий: "это ирреанец, всего лишь представитель одной из многочисленных рас огромной вселенной, один из народа, чья кровь течёт в твоих жилах", если бы не всё это вкупе, Маркус бы уже упал на колени и возносил молитвы. Потому что перед ним стоял Бог.

С трудом он успокоился, хотя бешено колотящееся сердце стучало так громко, что, казалось, отдаётся эхом от стен. Маркус сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы он вышел беззвучным, и наконец-то осмелился поднять взгляд на лицо ирреанца.

- Святые Небеса! - вырвалось у него - и Ласс отступил на шаг назад, не в силах поверить в то, что увидел. И если Кейриан достаточно хорошо владел теанским, в следующую четверть минуты он мог разобрать весьма богатый набор бранных слов, нимало не характерных ни для почтенного лекаря, ни тем более для монаха.

А Маркус сделал ещё шаг назад, запнулся, неловко сел на пыльный пол. От резкого движения капюшон с его головы слетел - и на местных обитателей расширенными от невыразимого удивления глазами уставилась точная копия Кейриана. То же лицо. Чуть погрубее. Чуть жёстче. Не столь возвышенно-прекрасное. Не ирреанское. Но прекрасно узнаваемое. Словно в затемнённом зеркале, глядящем из темноты комнаты на тебя твоими - и одновременно чужими глазами.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Маркус Ласс, Иные миры

23:06 

Сентябрь 2004. Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ранний сентябрь в старой доброй Англии в этом году оказался на удивление мягким и приятным: уже озолотившиеся деревья размеренно роняли драгоценную листву под ноги прохожим, но ветки ещё не успели лишиться всех своих одежд, а потому казалось, что золото, багрянец и медь окружают со всех сторон, плавно расстилаясь снизу, неспешно кружа сверху и мягко шурша по бокам. Даже извечный спутник одинокого острова, порой кажущегося оторванным ото всего остального мира, неизменный туман, казалось, решил взять несколько дней отпуска, ничуть не торопясь протягивать свои щупальца к улицам, домам и скверам. Мелкий дождик последний раз заявил о своём существовании несколько дней назад, и именно потому, должно быть, лица прохожих всё больше озаряли лёгкие, порой незаметные им самим улыбки. Сентябрь казался продолжением лета или, вернее, неким приграничьем меж им и осенью, которой только предстояло вступить в свои права, принеся с собой и туман, и ливни, и прохладу. Но пока даже Лондон больше походил на праздничную открытку в золотых тонах, нежели на себя самого.

Так было в Лондоне и Манчестере, Бирмингеме и Шеффилде, пригороде Ливерпуля и Лидсе, в Корнуолле и графстве Суррей. Везде. Кроме одного места.

Всем тем, кто знал о его существовании, он хотя бы раз в жизни виделся в кошмарном сне - одном из тех, что подкрадываются в самое неподходящее время, касаются висков холодными скользкими пальцами и впиваются, проникают вглубь, не отпуская, с каждым мгновением погружая во всё больший ужас, из которого можно выбраться лишь по пробуждении. Все те, кто побывал в нём пусть даже несколько минут, до конца своих дней не могли избавиться от мрачных тяжёлых воспоминаний, оставляющих в душе некое тёмное пятно, мерзкую вязкую кляксу, срастающуюся с самим "я" воедино. Для всех тех, кому присутствие в нём было необходимо ежедневно в связи с профессией, он становился вторым домом, но домом из тех, куда не хотелось являться без крайней на то необходимости, но приходилось, набираясь сил и терпения, заблаговременно собирая по крупицам всё то светлое, доброе и чистое, что было в жизни, - лишь бы найти в себе силы снова вернуться. Те же, кого судьба, рок, карма, фортуна и Визенгамот связали с ним на долгие годы, были обречены. И даже если они оказались в Азкабане уже после того, как его покинул последний дементор, вряд ли их ждало светлое будущее. Быть может, даже куда более тёмное, чем тех счастливцев, которые лишились разума. Безумцы блуждали во мраке собственного сумасшествия, а те, кто не успел потерять связь с реальностью, вынуждены были часами, днями, годами и десятилетиями видеть одни и те же грубые стены, слышать одни и те же стоны из соседних камер и ощущать постоянный холод - снаружи и внутри себя.

Здесь не было золотящего ветви мягкого солнца. Не было лёгкого шороха ветра в опавшей листве. Не было сентября. Не было осени. Не было времён года и времени вообще. Лишь пустота, мутный туман и никогда не исчезающая безысходность. Таков был Азкабан, единственная в Британии тюрьма для преступивших закон волшебников.


@темы: Мужчины, Игры, которые играют в нас, ГП, Великобритания, XXI

00:17 

Данте Амадори. 28 января 1842. Италия, Венеция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Как звучит расстроенный инструмент? Надсадно, устало, измученно и совсем не так, как ему следует. Нужно подтягивать струны или, пользуясь камертоном, старательно подбирать звучание многочисленных чёрно-белых клавиш, не допуская ни единой ошибки. И тогда инструмент обретёт прежний голос. Вот только с людьми дело обстоит иначе да и, будучи «испорченными», они порождают совсем иное ощущение. Куда более хаотичное и непредсказуемое.

Паренёк был совсем плох. Маркиз даже не был уверен, что бедняга понял, о чём у него спросили, а отсутствующий взгляд и вовсе говорил об обратном. «И как только его занесло сюда?» - пронеслось в мыслях мужчины, так же беззвучно подкрепившего своё раздумье крепким словцом, мало подходящим аристократу. Хуже всего было то, что отсюда далеко добираться до палаццо Амадори, а по мальчику было видно, что он и шагу толком ступить не может. Данте, придерживая паренька за плечи, хмурился, пытаясь придумать наилучший выход. Воспоминание о компании гондольеров, кутящих в двух-трёх поворотах от места встречи с мальчиком, оказалось спасительным, и больше Амадори не раздумывал.

Сняв верхний сюртук, он накинул его пареньку на плечи. Не ахти какое спасение, но хорошая ткань хранила тепло тела маркиза, а потому хоть немного должна была согреть. Наклонившись, Данте подхватил мальчика одной рукой под колени, другой обнял за плечи и, выпрямившись, поднял его на руки. Юноша оказался болезненно лёгким, хотя, пожалуй, даже в лучшие времена вряд ли мог весить намного больше. Прижав свою неожиданную ношу к себе, Данте быстрым шагом, почти не испытывая затруднений от сомнительной тяжести на руках, направился в ту сторону, откуда пришёл. Ещё издалека он услышал говор гондольеров и как никогда ранее обрадовался звуку человеческих голосов.

«Они уже завершили работу на сегодня и решили отдохнуть с бутылочкой чего-то крепкого». «Нет, почтенный господин, они не настроены отказываться от своей идеи, если только»… «О да, конечно, синьор может не беспокоиться, за такие деньги его доставят в три весла со скоростью, которой могут позавидовать экипажи в городах на суше». «Что вы, синьор, о чём речь, никаких вопросов».

Деньги способны решить многое, и через несколько минут к маркизу подбежал мальчишка, сын кого-то из гондольеров. За мелкую монетку он с радостью согласился быстро сбегать по указанному синьором адресу и передать послание почтенному доктору Скарлатти, чтобы тот как можно скорее явился в палаццо Амадори. Обрадованный обещанием получить втрое сверх, если обернётся быстро, сын гондольера тут же растворился в темноте, а маркиз назвал уже свой адрес, попросив доставить его домой как можно быстрее. К приходу Скарлатти, старого доктора, не первый год являвшегося личным врачом Амадори и по совместительству за весьма немалое вознаграждение регулярно навещавшего приют для женщин, владельцем коего был маркиз, Данте надеялся более-менее привести незнакомого юношу в чувство. Или хотя бы согреть и напоить горячим. Предпринимать что-то ещё до осмотра опытного доктора было бы верхом неблагоразумия.

Всё время, пока гондола и впрямь довольно быстро двигалась в лабиринте венецианских каналов, Данте прижимал мальчика к себе, делясь своим теплом – погода стояла промозглая, от воды вдвойне веяло прохладой, к тому же, похоже, беднягу знобило. Амадори даже толком не разглядел свою находку, пока гондола не добралась до его палаццо и маркиз, расплатившись с гондольером, направился в свои владения, по-прежнему бережно прижимая к груди свою ношу.

- Джузеппе, горячий травяной чай, быстро. И приготовьте к приходу доктора Скарлатти тёплую воду и полотенца. И ещё воду для ванной, - едва войдя и увидев своего слугу, распорядился маркиз. Подумав, добавил: - Потом подготовьте гостевую комнату на втором этаже. Но это позднее.

Не задавая лишних вопросов и привычно не обращая внимания ни на что, кроме непосредственно приказов – словно хозяин явился не с неизвестным бесчувственным мальчиком на руках, а под руку с прекрасной девой в облике Мадонны, - слуга отправился выполнять приказ, а маркиз поднялся по лестнице на второй этаж палаццо, где находились его личные покои и несколько гостевых. Последние, конечно, всегда могли принять гостя, однако прежде следовало бы немного подготовить постель, проветрить, поэтому Данте решил, что пока лучше будет отнести мальчика в ту комнату, в благополучном состоянии которой уверен – в свою.

Войдя в спальню, где предусмотрительные слуги успели поставить два подсвечника по бокам от широкой кровати, Данте опустил мальчика на постель и, освободив от своего сюртука, внимательнее вгляделся в его лицо. И только сейчас маркиз смог толком рассмотреть свою находку – молочную кожу сейчас болезненно бледного, но всё же очаровательного лица, вьющиеся волосы, чуть затуманенные глаза в обрамлении густых ресниц. «Красивый…» - как будто мельком подумал Данте, невольно улыбнувшись, хотя тут же посерьёзнел.

- Надо снять с тебя одежду и укутать. Сейчас принесут горячего чаю, - глядя в глаза мальчику, проговорил маркиз, а ухоженные музыкальные пальцы уже пробежали к застёжкам на одежде нежданного подарка судьбы.


@темы: Dante Amadori, XIX, Италия, Мужчины, Фрагменты

23:10 

Маркус Ласс. Теана, в отдалении от Арнхольма. Зима.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
[- В вашей крови я обнаружила организмы Спящих. Это значит, кто-то из ваших предков, возможно в десятом поколении, был Спящим. Другими словами вы не совсем человек.]

Вдох. Выдох. И снова вдох как необходимость для сохранения жизни. Маркус нащупал рукой позади себя покрывало на постели и сел, нимало не заботясь о том, что рядом с ним находится женщина и она-то как раз стоит. Всё это, как и мысли о маркграфе, правилах поведения и всём прочем осталось где-то далеко позади, в том мгновении, которое было до сказанного Шанной. Теперь Ласса хватало только на то, чтобы не забыть, как дышать, и при этом судорожно пытаться разобраться с собственными мыслями и нахлынувшими сбивающей с ног волной чувствами. Деление крови на части, маленькие невидимые организмы, верю и не верю, - всё это в клочья разрывало его представление о мире, но вместе с тем как будто закладывало основу мира нового. Может быть, будь это произнесено в несколько иное время, Маркус тут же задался вопросом о правдивости сказанного, попросил доказательств, усомнился, начал приводить какие-то доводы, втайне надеясь, что всё-таки окажется неправ - и это даст ему толчок к тому, чтобы узнать что-то новое, выискать, вытащить на свет солнца из тёмных глубин, постигнуть, - познать. Познать как последовать по пути смысла собственной жизни.

Но так было бы в другой час. Сейчас же Ласс услышал только последние слова Шанны, которые не повергли бы его в такой шок, не знай он ещё раньше по крайней мере о половине из того, что было произнесено.

- Давным-давно, когда мир ещё помнил миг своего сотворения, и воды рек были чище слезы младенца, и люди не ведали зла и порока, идя светлым путём своей жизни в ещё более светлый будущий день; когда каждый смертный был открыт перед миром, а мир был открыт пред ним, и мог он влиять на мир, подобно тому, как под умелой рукой, знающей, что и как ей следует делать, меняется форма глины; тогда ещё Спящие ходили по одной земле с людьми, и брали их дочерей и сестёр в жёны свои, и от союзов их рождались дети... Спящие не боги... - тихо, словно молитву, пробормотал Маркус, глядя не то в пол, не то куда-то в бесконечность. Голос мужчины был едва слышен, но при этом ничуть не оставлял впечатления неуверенности или сомнения. Скорее наоборот, в нём звучала уверенность и полное сознание сказанного как незыблемой истины, твёрдого знания. Ласс резко вскинул голову и не мигая пристально взглянул в глаза Шанны. Брови его почти сошлись на переносице, лоб прорезала глубокая задумчивая складка, в глазах зажёгся лихорадочный блеск - его, пожалуй, можно было бы назвать фанатичным, если бы не одновременная холодность и осмысленность во взгляде, который жаждал не подтверждения некой вере, но знания.

Почти тотчас же он резко вскочил с постели, словно под ним оказались раскалённые угли, а не вполне мягкое покрывало, и подошёл к окну. Прислонился лбом к холодной стене рядом с ним и долго стоял так, то глядя невидящим взглядом на снежный покров земли, то погружаясь мысленным взором в самую глубину своей души и пытаясь разобраться в том, что же он всё-таки чувствует и что понимает из всего сказанного и произошедшего. Оказалось, что почти ничего, а всё то, что ещё день назад он мог назвать знанием, в чём был уверен, расползлось по швам, растаяло льдиной на солнце и впиталось лужицей в податливую почву. Ласс в сердцах ударил кулаком по стене да так и застыл.

"Не совсем человек" - билось в душе свободолюбивой птицей, вдруг осознавшей, что она в клетке и видит голубизну небес лишь через решётку. И Маркус стоял у окна, взвешивая все "за" и "против", убеждая себя не поддаваться соблазну проследить за необычным семейством или скрыться прочь, пока они заняты своими внутренними делами. Но... дама просила дать ей время. Три часа - совсем не большой срок для того, кто ждал много лет. И ведь дама действительно просила... Лассу было почти не трудно убедить себя, что это и есть главный довод.


@темы: Мужчины, Маркус Ласс, Иные миры, Фрагменты

14:33 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
«Как будто с собакой» - пронеслось в голове Моргана, и он не стал смотреть в зеркало заднего вида, вместо этого заблокировав двери и уделив всё внимание дороге и управлению автомобилем, который постепенно набирал скорость – освоившись, Блэк чувствовал себя абсолютно уверенно и, в отличие от итальянца, собирался превысить скорость ровно настолько, насколько сможет управлять на скользкой дороге. То есть, фактически, почти так же, как и Грацци, когда был за рулём. Впору было усмехнуться.

У его матери была собака. Йоркширский терьер с длинной шерстью, мокрым носом, глазками-пуговицами и противным тявканьем. И с нелепым бантиком на шее – мамуле нравилось носить беднягу на руках, скользить наманикюренными пальчиками по шёрстке и демонстрировать своё чудо природы подругам, знакомым отца, случайным прохожим – кому угодно. Разбалованный пёс лаял, гадил и всячески действовал на нервы всем, кроме самой матери, и отец нередко срывался на псину, прикрикивал, да и сам Морган, уж насколько хорошо относился к животным, не мог сдержаться, чтобы не рыкнуть иногда, но терьеру было на всё и вся начхать: он смолкал только под нежным матушкиным воркованием.

И та однажды решила провести урок по обращению с домашними любимцами, после чего нередко можно было заметить отца, не отрывающегося от бокала с джином и при этом приговаривающего нежно, ласково и мягко, как, наверное, никогда больше ни с кем не говорил – во всяком случае, Морган даже не мог предположить, что этот человек способен порождать голосом подобные интонации – нечто вроде: «Паскудная сволочь, мерзопакостный маленький уродец, паршивая тумбочка для ног, несчастное подобие собаки, пушистый пуфик, безмозглая тварь, я бы с таким удовольствием выбросил тебя из окна или сунул в камин, чтобы только ты, гадёныш, заткнулся и перестал мучить меня своими воплями». Или, не отрываясь от каких-то документов, просто зачитывал их вслух, перечисляя множество цифр и юридических нюансов, но всё тем же тоном. И пёс переставал тявкать, садился возле отца или даже вилял хвостом, тёрся о его ногу. Какая разница, что именно говорил отец? Главное – как он это делал.

Блэк провёл одной рукой по волосам, зачёсывая их назад и заправляя за ухо. Они всё ещё, конечно, были влажными, и в тепле салона продолжили то, что начали после соприкосновения со снегом. Теперь тонкие пряди ещё сильнее завивались, отбрасывая кривые тени на щёки и лоб, пока ладонь Моргана не отправила их на временный покой – до тех пор, пока не дёрнет головой или как-то повернётся, выпуская на свободу.

Твёрдость руля под пальцами возвращала ощущение реальности, как будто не было недавней поездки вдвоём с итальянцем, полупонятного разговора, резкого торможения и пляски с неминуемым исходом. И уж тем более нереальной, пришедшей откуда-то извне виделась игра в снежки, макание в сугроб, звёзды над головой, снег в волосах Луко, холодные руки на спине и ощущение радости – настоящей, кристальной и чистой, как тот снег, давно забытой и почти незнакомой.
Зеркало заднего вида соблазнительно подмигивало в полумраке салона и в воображении Блэка принимало облик замочной скважины, к которой можно наклониться, приникнуть лицом и заглянуть, увидев, что же творится по ту сторону двери или, что куда больше подходило к ситуации, за гранью сумрака, за спиной. Морган ухмыльнулся краем рта – свет и тень рассекли его лицо пополам, отразив в зеркале лёгкое искажение улыбки, дрогнувшую щёку с узором тени от вновь упавшей поверх пряди и взгляд, направленный исключительно вперёд.
До безумия, до одури и невыносимо захотелось домой: развернуться, вдавить педаль газа в пол, забыть и про хозяйку машины, и про итальянца, засевшего в голове с надёжностью корня векового дерева, сменить маршрут и отправиться домой. Вот только ехать было некуда. Оставалось рулить в отель, благо, до него оставалось совсем недалеко.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

17:31 

Огюст де Нуарэ. Июль 1752. Италия, Неаполь

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
16 июля 1752

В новый дом суеверные первой пускают кошку. Кого впустить в новую временную нору?

18 июля 1752

…И дева держала в руках чёрного ворона – на губах грозил появиться привкус забродившего виноградного сока. Но голубь почтовый, вестник и предвестник, согнал из ладоней девы птицу чёрную, - и вот уже рука, обнажив от ткани запястье, готова принять и удержать ястреба. Как бы не оцарапала нежную кожу своими когтями хищная птица.

19 июля 1752

Два представления вместо одного, да только так ли много игры во втором, как то кажется, или игра – лишь способ не хуже плести кружево беседы, делая то ничуть не хуже опытной белошвейки. А батистовые платки начинают подниматься в цене, хотя, впрочем, улыбка – бесценна.

20 июля 1752

Variabilitas, возведение в степень совершенства, métamorphose в один удар сердца, в один вдох и выдох, в одно мгновение, расточительно потраченное на то, чтобы опустить и вновь поднять ресницы.

Кажется, это принято называть степенью доверия, но можно ли выделить степени в том, что целостно, едино и неделимо, и либо существует, либо остаётся чем-то сродни вымыслу? Да или нет, и ничего иного.
Oui, il est sûr.

Старая Мадам Жозефа улыбнулась из-за плеча печальной улыбкой и покачала головой. И всё же в глазах её было тепло.


@темы: Мужчины, Италия, Дневники, XVIII, Auguste de Noiret

22:54 

Камиль ибн Рияд. Апрель 17**. Европа.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В одну из вёсен моих странствий мне довелось побывать в небольшом европейском городке в пору его наиярчайшего расцвета. Городок в устье неизвестной мне реки располагался невдалеке от торгового тракта, ведущего к столице, а потому он постоянно приобретал всё больше лучших черт своего времени, постепенно богатея, хорошея и развиваясь. С каждым годом в этот городок, устроившийся под тёплым солнцем, которое согревало плодородные земли, приезжало всё больше переселенцев, кои оседали в округе, отчего городок постоянно расширялся, пока однажды не превратился в один из крупнейших в той области страны. Однако же мне повезло посетить город в тот чудесный период, когда по широкому тракту нередко проезжали самые разные, порой весьма странные путники, но ещё до того, как дома подступили к самой дороге, а вся округа укрылась под пыльным саваном.

Конец апреля в тех местах всегда оказывался необычайно тёплым, плавно перетекая в ещё более радующий хорошей погодой май, а там уже и до лета было недалеко. Каждый день одаривался солнцем с рассвета до самого заката, и лишь изредка на небо набегали полупрозрачные облачка. В один из таких весенних дней я вместе со своим слугой остановился в придорожной таверне городка, и сразу же был осведомлён о последних новостях, коих в таком небольшом местечке всегда было не слишком-то много. Впрочем, на этот раз трактирщику было о чём мне порассказать. На западной окраине ещё вчера вечером остановился бродячий цирк. Уже к закату на том месте вырос сапфирово-синий шатёр с вышитыми на нём серебряными нитями большими звёздами, невдалеке в повозках заночевала труппа, и до рассвета над тихо спящим городом разносились птичьи крики, звериный рык и великое множество других странных звуков, столь характерных для цирка. Сегодня же в цирке прошло первое представление, вечером собирались устроить второе, потому как желающих посетить редкую в этих местах забаву оказалось так много, что за один раз все любители развлечений просто не уместились под сводами довольно-таки небольшого шатра. Особенным успехом пользовался один аттракцион, который, в отличие от остальных представлений, можно было посетить в любое время. Заинтересованный, я отправился вместе со слугой на западную окраину, едва успев умыться с дороги, переодеться и отдать дань вполне сносному для провинциальной таверны обеду.

Шатёр было видно издалека, но ещё раньше до моего слуха донеслись звуки цирка – живые, совершенно особенные и ни на что другое не похожие, как, впрочем, и чуть позднее появившиеся запахи животных, их еды и, прошу простить за подробности, отходов их жизнедеятельности. Мне пришлось поднести к лицу надушенный платок, и даже мой слуга, куда более привыкший к дворовым запахам, нежели я сам, первое время брезгливо морщился, пока наконец не привык. Полог шатра был опущен, возле него почти что не было людей – видимо, представление уже давно закончилось, а следующее планировалось начать ещё не скоро. Зато довольно большая толпа всех слоёв населения – от какой-никакой относительной знати до последнего чернорабочего – окружала стоящего возле некого двухметрового сооружения немолодого господина. Этот человек заметно выделялся из всей толпы и осанкой, и выражением лица, но особенно взглядом, какие вырабатываются с течением времени только у тех людей, которые многое повидали на своём веку, многое узнали и поняли, но далеко не всегда желают делиться познанным с другими. Взгляд этот показался мне понятным в первую очередь потому, что и сам я порой смотрю на мир и людей точно таким же. Но речь сейчас не обо мне и даже не о замечательном образце рода человеческого, хоть он и достоин упоминания в этой правдивой истории. Куда более важным я нахожу рассказать о сооружении, несколько возвышавшемся над людьми и стоящем сперва боком ко мне, отчего я не сразу понял, что оно собой представляет. Джабир, мой слуга, быстро очистил мне дорогу среди сгрудившихся вокруг необычного аттракциона местных жителей, и я смог подойти к непонятному сооружению поближе.

Это было зеркало. Высокое и широкое зеркало, в котором чётко заметны были часть толпы, небо, синяя ткань шатра и носок левого походного сапога господина с пристальным взглядом. Сам я в зеркале не отражался, потому как всё ещё стоял немного сбоку и не мог видеть себя, зато почти перед глазами заметил пришпиленный толстой иглой к раме зеркала желтоватый листок, коему полагалось быть афишей. Надпись гласила на двух языках, греческом и местном: «Впервые в этих землях! Зеркало Истины, отражающее не то, как вы выглядите, а то, какими являетесь на самом деле! Если не боитесь взглянуть на свою глубинную сущность, просто подойдите! Аттракцион совершенно бесплатный! Более того, любому, кто отразится в зеркале именно таким, каким его видят все окружающие, цирк обязуется выплатить сумму золотом, равную весу этого человека! Спешите!». Надо сказать, такого количества восклицательных знаков в одном абзаце мне ещё никогда не доводилось лицезреть. Почему-то подумалось, что текст составлял вовсе не стоящий рядом господин, а кто-то иной. Тем временем от толпы отделился невысокий худенький подросток в потрёпанной одежонке, босой, с торчащими в разные стороны немытыми волосами и слоем грязи под ногтями. Чуть помедлив, мальчишка почесал в затылке, махнул рукой и сделал несколько шагов, оказавшись прямо перед зеркалом. С ленивым интересом я проследил за его удивлённым взглядом, тут же появившимся на чумазом лице, и увидел отражение: сгорбленный старик устало сжимал сморщенные пальцы в замок и смотрел из-за стекла на ошарашенного паренька глубоко запавшими поблекшими глазами. Мальчишка судорожно сглотнул и бочком-бочком выскользнул из-под взора своих истинных глаз. Я встретился взглядом с сообразительным Джабиром, кивнул, указав жестом в спину быстро уходящего подростка, и тут же отвернулся. С полуслова и полувзгляда понимавший меня слуга тут же направился вслед за пареньком, догнав которого, должен был вручить несколько серебряников. Мешка золота они, конечно, не заменят, но этот мальчик, пожалуй, не видел ничего крупнее медяка, а потому такая сумма вполне позволила бы ему продержаться какое-то время, а если повезёт и хватит сообразительности, то и наняться к какому-нибудь проезжему купцу служкой, предварительно приведя себя в порядок, вымывшись и купив более-менее сносную одежду.

А к зеркалу тем временем приблизился ещё один любитель лёгкой наживы – мужчина средних лет, являющийся, должно быть, либо владельцем приносящих богатые урожаи плантаций, либо преуспевающим дельцом; говоря проще, кем-то из местного «высшего слоя». Мужчина был таким же провинциальным, как и всё здесь, даже воздух, но явно пытался всем своим видом показать, что он отличается от своих сограждан, а потому во всём был чрезмерен: слишком большим количеством перстней на слишком толстых пальцах, слишком заметным животом, с трудом спрятанным под слишком привлекающими взгляд одеждами, слишком презрительным взглядом слишком поросячьих глаз… Но всё это чрезмерное исчезало без следа, стоило только перевести взгляд с толстого мужчины на его же отражение в зеркале: упитанный мальчонка лет пяти, розовый, взъерошенный, с ручонками столь пухлыми, что они казались в локтях и запястьях перевязанными нитками, с надутыми губами, стоял по ту сторону стекла, ковыряясь толстым пальцем в носу, капризно щуря мелкие глазёнки и порываясь то нагло потыкать в кого-то испачканным пальцем, то зареветь без всякой причины. Секунды на три над толпой зевак воцарилась абсолютная тишина, которая по истечении этого времени взорвалась хохотом, улюлюканьем и издёвками над толстым господином, коий тут же, покраснев от смеси ярости и невольного стыда, если сие чувство хоть в некой мере было ему знакомо, поспешил прочь, неумело пытаясь двигаться быстро, а оттого став ещё более смешным.

За следующие минуты к зеркалу рискнули подойти ещё несколько любопытных и желающих получить главный приз, однако никто не смог отразиться в зеркале неизменным, оно всегда показывало в той или иной мере другого человека. Всё это время владелец аттракциона едва заметно улыбался в усы, подкручивая один из них пальцами правой руки, а левой легко опираясь на тяжёлую раму зеркала. На его лице не отражалось ни единой эмоции, кроме абсолютного неудивления увиденным – так, словно он заранее мог предугадать, каким именно покажется в зеркале новый подошедший к нему любитель лёгких способов разбогатеть. Впрочем, мне эта способность господина предугадывать отражения отнюдь не показалась чем-то из ряда вон выходящим. Должно быть, он сумел прочесть это в моих глазах, когда, очередной раз скользя взглядом по толпе, надолго остановился на мне. Из-под густых седеющих усов проницательного владельца аттракциона мгновенно исчезло подобие и без того едва заметной улыбки, он с минуту просто смотрел на меня, не обращая внимания на толпу, а потом снова заскользил взглядом по зевакам, перед этим еле видно мне кивнув – всего лишь лёгкий наклон головы, на который вряд ли обратил внимание кто-либо, кроме меня и, возможно, Джабира.

Развернувшись, я покинул толпу, не оглядываясь, и уже спустя четверть часа приблизился к той самой таверне, где остановился на ночлег. Отставший слуга догнал меня в начале нужной улицы, несколько мгновений молча изучал выражение моего лица, после чего всё-таки заговорил:
- Господин мой, тебя не заинтересовало Зеркало Истины? – услышав же в ответ, что оно привлекло моё внимание, Джабир непонимающе пожал плечами. – Тогда почему ты не захотел взглянуть на своё отражение? Ведь именно мой господин мог бы отразиться в нём таким, каков есть.
- Ты ошибаешься, - усмехнулся я, неторопливо продолжая подниматься по улице. – Отражение было бы совсем не похоже на того меня, какого ты видишь. Я знаю, каким бы оно было. Именно поэтому и не захотел приближаться к Зеркалу. Боюсь, далеко не все зеваки правильно поняли бы и объяснили некоторые детали облика моего отражения.
- Но мой господин всегда утверждал, что стремится видеть и говорить только истину, даже если она может не устраивать людей! Неужели это было ложью? – Джабир нарисовал бровями кривую линию, вопросительно их изогнув.
- Нет.
Слуга непонимающе моргнул, ещё пристальнее вглядываясь в моё лицо. Я остановился, посмотрев в его вопрошающие глаза, и с улыбкой произнёс:
- Все мы на самом деле далеко не такие, какими нас видят даже самые близкие друзья. Надо принимать это явление, как мы принимаем, что солнце садится на Западе, зимой в некоторых странах с неба падает снег, а люди однажды умирают. Быть внутри себя не совсем таким, каким кажешься окружающим, и порою носить на лице какую-то маску, - ещё не значит лгать себе или другим. Ложью было бы отрицать, что ты никогда ничего не скрываешь. Ложью было бы утверждать, что ты всегда таков, каким тебя видят. Ложью было бы самому верить, что не таишь внутри себя нечто, что по каким-то причинам не желаешь показать. Важно, понимая, что в глубине ты отличаешься от своего видимого образа, не лгать себе, отказываясь от этого знания, и уметь принимать себя таким, каков ты есть. Ибо нет лжи худшей, чем ложь самому себе, в которую ты сам веришь.
Джабир долго молчал, не отводя взгляда и словно пытаясь сквозь мои тёмные глаза увидеть то самое, что было сокрыто от него все те несколько лет, которые он провёл рядом со мной, путешествуя из одной части света в другую. Я не торопил его, всё так же стоя невдалеке от таверны, но пока не делая шагов, чтобы приблизиться к ней или, наоборот, уйти прочь. Прошло ещё несколько минут, прежде чем слуга, словно решив для себя что-то важное, встрепенулся и спросил негромко:
- Мой господин сказал, что знает, каким было бы его отражение в Зеркале Истины?
- Да, - просто кивнул я, уже зная, какой следующий вопрос задаст Джабир.
- И каким же?

Я глубоко вдохнул, чуть прикрыв глаза, и коснулся кончиками пальцев висков Джабира, мысленно возвращаясь к нескольким картинам из моей прошлой жизни, протекавшей ещё до того, как я встретил своего будущего слугу на арабском чёрном рынке и выкупил у хозяина за несколько жалких монет. Он не удивился моему жесту, когда я только потянулся к его вискам: слуга давно знал, что я отличаюсь от других людей. Я сам сказал ему об этом, прежде чем согласился принять на службу, - ещё там, на его родине, освободив от рабского ошейника и выслушав просьбу взять с собой. Я не стремился показать ему всё – да это было бы невозможно, - но некоторые события, коим сам я по тем или иным причинам придавал большое значение, утаивать не стал. Джабир не поднимал веки ещё спустя несколько секунд после того, как я закончил пролистывать перед его мысленным взором страницы книг собственной жизни. Глядя на слугу, я с интересом ждал, какова будет его реакция, услышит ли он мои слова о лжи самому себе, предпочтёт ли увидеть правду или отступит, не принимая ни настоящего меня, ни себя, который в глубине души давно понимал, что истина, а что вымысел.
Слуга моргнул, ещё одно мгновение глядел на меня затуманенным взором, после чего, словно встрепенувшись, отправился вслед за мной в таверну. Уже когда я приблизился к входной двери, он негромко окликнул меня. Я остановился, не оглядываясь на Джабира.
- Господин, каким было бы твоё отражение в Зеркале Истины? – в спину мне спросил слуга, и в этот момент я понял, что он уже сделал свой выбор, остановившись на самом простом.
- Мои руки были бы в крови, - просто ответил я и скрылся за дверью, зная, что Джабир не последует за мной, предпочтя остаться в счастливом лже-неведении. Я тоже давно сделал свой выбор, ещё задолго до того, как мой бывший слуга появился на свет. Завтра мне предстояло отправиться в путь уже одному.
…Нет лжи худшей, чем ложь самому себе, в которую ты сам веришь.


@темы: XVIII, Маски, Мужчины, Фрагменты

18:24 

Огюст де Нуарэ. 5 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Когда-то я привёз из Африки невиданный в Старом Свете цветок, который жители той местности, откуда он был родом, называли «звездой отчаяния». Я помню три из едва ли не десятка легенд, объясняющих природу этого имени, но сейчас думаю не о них. Мне говорили, что цветок не приживётся под куда менее тёплым солнцем Франции. Прижился. И расцвёл. Пусть не в тот же год, а на следующий, но выдюжил, привык к прохладе и даже не погиб зимою. Научился жить в изменившихся условиях.
Так и люди: однажды вынужденные принять условия игры, они приспосабливаются, порой изменяясь до неузнаваемости, привыкают быть не такими, каковыми произвела их на свет мать Природа, надевают на лица маски, куда более соответствующие окружающим условиям, нежели истинные лица. Или – под влиянием тех или иных событий.
Когда же на кожу нанесён грим, нельзя менять выражение лица: грим потрескается, осыплется – и конец умело подобранной маске. Прости, Порция, друг мой, я слишком привык к маске по имени «сама невозмутимость». Слишком давно я её ношу. Я ведь само совершенство, помнишь?..


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

12:58 

Морган Блэк. Декабрь 2008. Пригород Лондона, Великобритания.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
На улыбку ответила улыбка – Морган сам не смеялся, но отразил движением губ настроение и смех Луко, утопил в своих глазах и там, в глубине, нашёл несколько других, более глубоких и тонких оттенков. Какая-то бесшабашность и лихость ударили ветром в спину, когда Блэк сделал движение рукой, как будто слегка приподнимая не существующую шляпу и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, направился к указанному столбу. Дуэлянты считают шаги, но в том нет нужды, когда в руках у них не револьверы, а комья снега, и самое страшное, что может грозить в итоге – вовсе не кровавая рана, а лишь холод за шиворотом или необходимость отплёвываться от удачно брошенного – в десяточку! – снежка. Перспектива столкнуться с машиной, если выйти на дорогу, пугала мало: в это время мимо проезжало не так уж много машин и, как итальянец сам вполне верно заметил, учитывая то, что шоссе скользкое, они вряд ли позволяли себе отвлекаться от процесса вождения, а потому шанс быть задавленным сводился к минимум. И всё же был, особенно в запале предстоящей «схватки», а Блэку почему-то уже сейчас казалось, что милым и ленивым перекидыванием дюжины белых кругляшей друг в друга дело не ограничится. Руки чесались, и кусающий их морозец вовсе не был тому причиной на сей раз.

Морган мысленно усмехнулся, ухватив за хвост случайно проскользнувшую мимо мысль: нелепо, и странно, и глупо, и в то же время смешно, что вот такое дурацкое и вместе с тем по-доброму смешное занятие не случалось с ним раньше – тогда, когда этому было самое время. Когда нужно было уезжать на рождественские каникулы к не существующей бабушке, живущей в одном из северных штатов, и носиться на подстеленном под пятую точку куске какого-нибудь стройматериала с горки, ведущей к супермаркету, вместо того, чтобы листать умные книжки и тайком от отца калякать что-то в тщательно хранимом блокноте. Или когда нужно было, напившись пивка с приятелями, устроить баталию за последнюю оставшуюся баночку, вместо того, чтобы изучать строевую подготовку и слушать лекции о светлом будущем великой нации, к которой посчастливилось принадлежать таким же богатеньким олухам, как ты сам – и тайком рисовать на обратной стороне последнего листа тетради портреты нелюбимых учителей и однокашников, и снег за окном, и занесённые машины, и что-то абстрактное, далёкое, светлое и хорошее, у чего нет лица, но чего так хочется достигнуть. Или даже позднее, когда нужно было макать визжащих девиц в сугроб, а потом бережно отряхивать снег с плеч, любуясь снежинками на ресницах, сдувая белую пыльцу с чёлки и старательно делая вид, что ничуть не желаешь помочь ей высушить и всё, что прячется под курткой; а не шляться по холодным незнакомым улицам чужого города, с непривычки чуть ли не задыхаясь от густого тумана и почти физически ощущая, как всё тело наливается влажностью, которой здесь больше, чем денег на счёте давно забытого папеньки. Тогда это было бы ожидаемо, правильно, предсказуемо и весело, а сейчас – что? Морган мотнул головой, стряхивая налипший на волосы снег, и заправил пряди по обе стороны за уши, чтобы не мешались. Надолго это вряд ли могло помочь, но хоть на первые два-три броска – вполне.

Раз-два-три, шаги к фонарному столбу словно вели к чему-то, что Блэк не мог бы никак назвать, предпочитая ограничиться неопределённостью, но всё же как-то выделить. «Нечто» - это уже не «ничто», но «что-то», пусть даже не обретшее чётких очертаний и конкретики, но хотя бы выделившее себя из плеяды разрозненных «ничто». Три-два-раз – а вот и столб, за него можно было даже ухватиться, накрыть ладонью холодный металл, используя в качестве опоры, чтобы резко развернуться и, прицельно со всей силы метнуть снежок в стоящего на противоположном конце шоссе итальянца.
- Пли! – вслед летящему комку, на мгновение разрезавшему тёмный фон неба белой вспышкой.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Великобритания, XXI, Morgan Black

17:35 

Огюст де Нуарэ. 2 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись на французском языке.

…Не то чтобы я плохо переносил великосветские приёмы и подобные сегодняшнему торжества, но частое посещение таких мероприятий нагоняет на меня тоску, а сами они с каждым разом кажутся всё более скучными и однообразными. Вскоре начинаешь отмечать лишь то, по какой традиции хозяева велят сервировать стол, да и то лишь по той причине, что нужно выбирать желаемое блюдо, пока или если его не унесли. Лица сливаются в сплошное цветовое пятно, порой излишне яркое и дурно пахнущее, иногда взрывающееся разнородными звуками, но неизменно непроглядное: не отличить одного пятна от другого, не понять, кто из этих клякс представленная мне мадемуазель, а кто – её якобы тайный воздыхатель. Сегодняшний вечер не исключение, и я бы предпочёл вежливо отказаться от приглашения, если бы не уважение к памяти отца, которого я до его смерти не навещал три года, да желание хотя бы увидеть (теперь уже только увидеть) мадемуазель, о которой он так много рассказывал в своих длинных воспитательных беседах. Даже сейчас не могу вспоминать о них без улыбки. Итак, многоцветное пятно, как и всегда. Боюсь, я половины лиц и имён не вспомню уже завтра, да мне и без надобности. Исключения? Месье Випера и эль капитано де Вега, этот la oveja negra, донна Инкогнита и… И, пожалуй, всё. Глядя на хозяйку дома, вновь вспоминал отца и мысленно улыбался. Мне никогда не понять ни его стремления не покидать родовое гнездо на долгий срок, эту многолетнюю привязанность к одному месту, словно весь мир вертится вокруг поместья, а за его пределами находится великое ничто; ни странную дружбу с месье Порпорино, которая была удивительно крепка (доказательством тому служит уже одно то, что если отец и покидал Францию, то лишь для визита к итальянцу), и при этом более чем нежное отношение к его жене. Более чем нежное. Будет весьма любопытно побеседовать с ней позже, право слово, любопытно…


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

La mascarade

главная