• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: иные миры (список заголовков)
06:25 

Шерон "Афина" Агатон. Где-то в космосе.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Отчёт о прошедшей игре. Киев, 2 - 3 февраля. "BSG".

Много текста

@темы: Женщины, Игры, которые играют в нас, Иные миры, Фрагменты

11:45 

Ст. лейтенант Морган Шарк. 152 год. Айлант.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Морган чуть поморщился от звука открываемой двери. Понедельник - день тяжёлый, особенно учитывая ранний подъём и отсутствие кофеина. Посему взгляд, коим ст. лейтенант наградил начальника и новую сослуживицу, мог бы занять далеко не последнее место в рейтинге мрачности. Скинув на край стола с трудом дописанный ещё в пятницу отчёт, который перед выходными было откровенно лень проверять (а сейчас стало ещё ленивее), Маркус всё же попытался изобразить на лице нечто вроде приветливой гримасы.
- Добро пожаловать в наш райский сад, мисс Кэльт, выбирайте горшочек по вкусу и пускайте корни. Поливку и удобрения наш всеблагостный шеф, не сомневайтесь, обеспечит сверх меры, - и Шарк кивнул в сторону свободного стола.
Приветливые "сю-сю лю-лю" в исполнении сослуживицы нещадно действовали на нервы, хотя лейтенант, конечно, понимал, что на 90% такая реакция зависит от недостатка кофеина в организме. И тут сонный, но оттого не менее гениальный разум мужчины осенила великая мысль.
- Келли, лапушка, - тут Морган изобразил воистину обаятельнейшую из своих улыбок, совсем не похожую на давешнюю гримасу. - Как думаешь, может, стоит угостить чем-нибудь нового члена нашего сборища... то есть, я хотел сказать, милой компании? Например, кофе? Я бы тоже не отказался от чашечки...

- Почти все, что пожелаешь, Морган, - она поднялась из-за своего стола, не забыв перевернуть журнал текстом вниз, чтобы не потерять страницу, где читала. – Кажется, у нас где-то был яд мгновенного действия, на этикетке было написано «для старшего лейтенанта», если не ошибаюсь, - негромко, но достаточно внятно проговорила Келли. – Вы позволите? – с улыбкой взглянула на шефа, так и стоящего в дверях.

- Переварит, - коротко резюмировал шеф.


- Вот так и живём, - развёл руками Морган, глядя на новую сотрудницу. - Сослуживцы травят, а начальство потворствует. Присоединяйтесь, мисс!
И Морган звучно щёлкнул по кнопке, включая компьютер.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Иные миры

19:33 

Маркус Ласс. 6 декабря 306. Эстиан, Мейган.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Кем ты ощущал себя двадцать лет назад? Особенным.
Когда был мальчишкой, решившим не идти проторенной отцовской тропой и выбравшим собственный путь, обещавший быть тем сложнее и тернистей, чем дальше заведёт себя к сокровенному. Мальчишкой из простой семьи, раньше многих выучивших грамоту, предпочитавшим книгу и молитву любым детским забавам, а спокойный мрак монашеской кельи – теплу солнечных лучей на лице. Мальчишкой, сумевшим без всякого труда и, по правде, без стремления к тому стать любимцем своего наставника благодаря лишь тяге к знаниям, терпению и смирению, столь редким для отрока, в чьих жилах положено бурно кипеть крови, не позволяя усидеть на месте. Особенным. Одним из немногих, кому дарована честь нести пастве светоч веры.

Кем ты ощущал себя десять лет назад? Просвещенным.
Когда был уже не мальчиком, ещё не мужем, но уже способным видеть дальше протянутой руки, читать глубже написанного в старых книгах, слышать громче, нежели говорится, жаждать больше, нежели дозволено. Уже не мальчиком, ещё не мужем, сумевшим выйти из рамок того представления о мире и знаниях, кое почиталось за незыблемую истину, сомнение в которой каралось едва ли не так же жёстко как ересь. Уже не мальчиком, ещё не мужем, впервые сознающим себя не только тем, к чему готовился с младых ногтей, но и кем-то зримо большим, способным привнести в мир что-то важное, могущим и желающим помочь людям, пусть даже не видя в их глазах понимания. Уже не мальчиком, ещё не мужем, познающим мир, людей и себя самое рискованными методами, не одобренными ни наставниками, ни паствой, ни верой, но лишь собственной совестью и жаждой познания. Просвещённым. Одним из единиц, кто взял на себя смелость и право рушить старые правды и строить новые.

Кем ты ощущал себя все годы после? Отверженным.
Когда всё же признал сам себя иноверцем, видевшим больше истины в собственных неясных снах, чем в догмах, существующих больше, чем суждено прожить на свете тебе и многим поколениям после тебя. Иноверцем, в привычной молитве не находящим прежнего одухотворения и успокоения, но только лишённые истинного смысла слова, повторяемые уже не из желания почтить богов, вера в которых пошатнулась, а по привычке. Иноверцем, не нашедшим другой веры взамен исчезнувшей, лишь веру в собственные силы и разум, в идею знания и некой великой истины, которая кажется такой близкой, что стоит лишь протянуть руку, как можно коснуться, - но ускользающей в последнее мгновение, тающей, словно зыбкое видение предутреннего сна, одного из десятков и сотен, что видел ты. Иноверцем, вынужденным скрывать себя под привычными складками монашеской рясы, завесой тайны и вязью лжи, благоразумно опасаясь уже не просто слухов, но расправы от рук тех, кому желал бы показать начало того же пути, которым начал идти сам, понимая при этом, что путь этот не нужен больше никому. Иноверцем. Изгоем, лишившимся в веры в самые основы мира, но не отыскавшим ещё веры новой, но что хуже того – не нашедшим знания, способного заместить образовавшуюся в душе пустоту.

Кем ты ощущал себя год назад? Избранным.
Единственным человеком, кто был в состоянии, хоть и с трудом, но всё же постичь незнакомые слова, сложить в своём разуме сложные сочетания и осознать, пусть не понимая до конца всей глубины услышанного, что это и есть оно, то недостижимое великое знание, к которому так стремился ты сколько помнил себя. Человеком, чьи представления о мире рушились снова и снова, но на сей раз – впервые – на руинах готовы были воздвигнуться новые истины и понимания, в которых уже никогда не придётся сомневаться. Человеком, обретшим невозможный шанс получить ответы на то бесконечное множество вопросов, что роились в голове много лет, на которые ты уже не надеялся узнать ответы. Человеком, впервые столкнувшимся с чем-то поистине великим и значимым, по сравнению с чем вся жизнь – твоя, всех знакомых тебе людей и жизни прочих на много поколений назад и вперёд – кажется мало чего стоящей безделушкой. Избранным. Единственным, кому посчастливилось найти светоч жизни – и обрести иной светоч в другом человеке.

Кем ты ощущал себя последний год? Счастливцем.
Несмотря на пережитое несчастье, ограниченность свободы перемещения и сознание собственного несовершенства – счастливцем, наконец-то обретшим всё то, к чему стремился всю свою жизнь. Беглецом, впервые получившим множество прямых ответов на не заданные и даже ещё не до конца сформулированные вопросы. Беглецом, имеющим возможность питать алчущий разум всё новыми и новыми знаниями, каждое из которых, будь оно применено в нужное время, могло бы полностью изменить тот мир, который ты считал родиной. Беглецом, впервые нашедшим себя самое в этом чужом, но столь притягательном мире, который так легко считать своим. Беглецом, перед которым открыто множество дорог – и все они ведут к непознанному и потому прекрасному, все, а не лишь одна, тернистая и рискованная. Счастливцем. Беглецом, однажды рискнувшим отказаться от всего, что знал, ради призрачной надежды – и получившим много больше того, о чём мог только мечтать.

Кем ты ощущал себя минувшим вечером? Заблудшим.
Когда увидел перед собой отражение собственного лица в кривом зеркале, когда ощутил восхищение и восторг, не сравнимые ни с чем испытанным ранее, когда понял, впервые по-настоящему понял, чем боги отличаются от людей. Потерянным от сознания собственного несовершенства перед лицом, столь похожим на твоё собственное, но, в отличие от него, идеальным, без единого изъяна, прекрасным. Потерянным из-за почти невозможности удержаться от того, чтобы упасть на колени и начать возносить молитвы, не вспомнив о том, что давно отказался от придуманной веры в ложных богов. Потерянным от переизбытка нахлынувших чувств и эмоций, твоих и не твоих ощущений в твоём и не твоём – божественном? – теле. Потерянным от ещё большего числа возникших вопросов теперь уже не только о мире, но о себе самом. Заблудшим. Песчинкой на ладони бога, песчинкой в огромной пустыне неизвестности, которую так жаждешь познать; шестерёнкой сложного вселенского механизма – маленькой, хрупкой, но важной деталью чего-то по-настоящему великого.

Кем ты ощущаешь себя сейчас?
Когда по-настоящему осознал, что нигде – ни в брошенном тобой некогда родном мире, ни, тем паче, за его пределами - ты не нужен, да и раньше был необходим постольку, поскольку являлся чем-то вроде живого свидетельства, переносным носителем информации, одним из множества таких же, отличающимся от остальных только тем, что оказался в нужном месте в нужное время и был наиболее удобным и не проблемным вариантом. Когда главный выбор твоей жизни сделан, договор с демонами собственной души подписан, и за чужую жизнь, ставшую такой важной однажды, уплачено жизнью собственной – потому что отказ от всего, что успел узнать, понять и ощутить, а также возвращение к началу пути равносильны смерти. Когда осознаёшь, что все твои вопросы больше не найдут ответов, чаяния не оправдаются, а надежды увянут, не найдя благотворной почвы для цветения. Когда время ускользает песком сквозь пальцы, а ты не можешь даже сжать ладони плотнее, чтобы удержать его, потому что руки дрожат от бессилия и невысказанной боли, спрятанной так же глубоко, как некогда было сокрыто стремление к истине. Когда невозможно прекрасное лже-божество с твоим лицом милостиво одаривает надеждой, чтобы через мгновение в своей равнодушно искренней жалости бросить тебя с небес на землю, откуда ты явился, дерзко ища того, чего не заслужил.
Кем ты ощущаешь себя сейчас, бывший монах, бывший лекарь, бывший избранный, бывший счастливец, всюду бывший? Кем ты ощущаешь себя, Маркус? Кем ты…?
Никем.


@темы: Иные миры, Маркус Ласс, Мужчины, Фрагменты

16:12 

Маркус Ласс. 5 декабря 306. Эстиан, Мейган.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ласс не сразу поднял глаза на новых персонажей в этой повести сегодняшнего дня, но ещё до того, как взгляд его скользнул к лицу вошедшего мужчины, Маркус понял - нет, прочувствовал кожей, ощутил каждой клеточкой тела, впитал всем своим естеством, вдохнул полной грудью и осознал, - что его мир готов очередной раз перевернуться с ног на голову, укрыться многоцветным полотнищем поверх нагого тела и в таком виде пройтись по центральной площади родного Арнхольма, чтобы скоро быть сожжённым и осыпаться пеплом на грязные улицы, едва припорошенные мокрым снегом. Слова женщины и сама она остались за этой пеленой - не услышанные, не увиденные, не замеченные.

От священного трепета Маркуса спасли даже не прочитанные книги, не рассказы Даны, не вполне обоснованное доказательство того, что те, кого вся Теана почитала как прародителей, были его прямыми предками, и даже не то, что с некоторых пор бывший монах начал сам себя считать агностиком и даже, вероятно, атеистом (начитался умных слов, ха!). Его спасли сны из прошлого. Если бы не вовремя всплывшие воспоминания о них, если бы не умение сохранять спокойствие, если бы не бешено работающий ум, как заведённый твердящий: "это ирреанец, всего лишь представитель одной из многочисленных рас огромной вселенной, один из народа, чья кровь течёт в твоих жилах", если бы не всё это вкупе, Маркус бы уже упал на колени и возносил молитвы. Потому что перед ним стоял Бог.

С трудом он успокоился, хотя бешено колотящееся сердце стучало так громко, что, казалось, отдаётся эхом от стен. Маркус сделал глубокий вдох, стараясь, чтобы он вышел беззвучным, и наконец-то осмелился поднять взгляд на лицо ирреанца.

- Святые Небеса! - вырвалось у него - и Ласс отступил на шаг назад, не в силах поверить в то, что увидел. И если Кейриан достаточно хорошо владел теанским, в следующую четверть минуты он мог разобрать весьма богатый набор бранных слов, нимало не характерных ни для почтенного лекаря, ни тем более для монаха.

А Маркус сделал ещё шаг назад, запнулся, неловко сел на пыльный пол. От резкого движения капюшон с его головы слетел - и на местных обитателей расширенными от невыразимого удивления глазами уставилась точная копия Кейриана. То же лицо. Чуть погрубее. Чуть жёстче. Не столь возвышенно-прекрасное. Не ирреанское. Но прекрасно узнаваемое. Словно в затемнённом зеркале, глядящем из темноты комнаты на тебя твоими - и одновременно чужими глазами.


@темы: Фрагменты, Мужчины, Маркус Ласс, Иные миры

23:10 

Маркус Ласс. Теана, в отдалении от Арнхольма. Зима.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
[- В вашей крови я обнаружила организмы Спящих. Это значит, кто-то из ваших предков, возможно в десятом поколении, был Спящим. Другими словами вы не совсем человек.]

Вдох. Выдох. И снова вдох как необходимость для сохранения жизни. Маркус нащупал рукой позади себя покрывало на постели и сел, нимало не заботясь о том, что рядом с ним находится женщина и она-то как раз стоит. Всё это, как и мысли о маркграфе, правилах поведения и всём прочем осталось где-то далеко позади, в том мгновении, которое было до сказанного Шанной. Теперь Ласса хватало только на то, чтобы не забыть, как дышать, и при этом судорожно пытаться разобраться с собственными мыслями и нахлынувшими сбивающей с ног волной чувствами. Деление крови на части, маленькие невидимые организмы, верю и не верю, - всё это в клочья разрывало его представление о мире, но вместе с тем как будто закладывало основу мира нового. Может быть, будь это произнесено в несколько иное время, Маркус тут же задался вопросом о правдивости сказанного, попросил доказательств, усомнился, начал приводить какие-то доводы, втайне надеясь, что всё-таки окажется неправ - и это даст ему толчок к тому, чтобы узнать что-то новое, выискать, вытащить на свет солнца из тёмных глубин, постигнуть, - познать. Познать как последовать по пути смысла собственной жизни.

Но так было бы в другой час. Сейчас же Ласс услышал только последние слова Шанны, которые не повергли бы его в такой шок, не знай он ещё раньше по крайней мере о половине из того, что было произнесено.

- Давным-давно, когда мир ещё помнил миг своего сотворения, и воды рек были чище слезы младенца, и люди не ведали зла и порока, идя светлым путём своей жизни в ещё более светлый будущий день; когда каждый смертный был открыт перед миром, а мир был открыт пред ним, и мог он влиять на мир, подобно тому, как под умелой рукой, знающей, что и как ей следует делать, меняется форма глины; тогда ещё Спящие ходили по одной земле с людьми, и брали их дочерей и сестёр в жёны свои, и от союзов их рождались дети... Спящие не боги... - тихо, словно молитву, пробормотал Маркус, глядя не то в пол, не то куда-то в бесконечность. Голос мужчины был едва слышен, но при этом ничуть не оставлял впечатления неуверенности или сомнения. Скорее наоборот, в нём звучала уверенность и полное сознание сказанного как незыблемой истины, твёрдого знания. Ласс резко вскинул голову и не мигая пристально взглянул в глаза Шанны. Брови его почти сошлись на переносице, лоб прорезала глубокая задумчивая складка, в глазах зажёгся лихорадочный блеск - его, пожалуй, можно было бы назвать фанатичным, если бы не одновременная холодность и осмысленность во взгляде, который жаждал не подтверждения некой вере, но знания.

Почти тотчас же он резко вскочил с постели, словно под ним оказались раскалённые угли, а не вполне мягкое покрывало, и подошёл к окну. Прислонился лбом к холодной стене рядом с ним и долго стоял так, то глядя невидящим взглядом на снежный покров земли, то погружаясь мысленным взором в самую глубину своей души и пытаясь разобраться в том, что же он всё-таки чувствует и что понимает из всего сказанного и произошедшего. Оказалось, что почти ничего, а всё то, что ещё день назад он мог назвать знанием, в чём был уверен, расползлось по швам, растаяло льдиной на солнце и впиталось лужицей в податливую почву. Ласс в сердцах ударил кулаком по стене да так и застыл.

"Не совсем человек" - билось в душе свободолюбивой птицей, вдруг осознавшей, что она в клетке и видит голубизну небес лишь через решётку. И Маркус стоял у окна, взвешивая все "за" и "против", убеждая себя не поддаваться соблазну проследить за необычным семейством или скрыться прочь, пока они заняты своими внутренними делами. Но... дама просила дать ей время. Три часа - совсем не большой срок для того, кто ждал много лет. И ведь дама действительно просила... Лассу было почти не трудно убедить себя, что это и есть главный довод.


@темы: Мужчины, Маркус Ласс, Иные миры, Фрагменты

23:28 

Рианн Линн. Июнь 304 года от начала колонизации. Мейган.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Вашему разуму необходимо будет привыкнуть к новому телу. Просто ходить, садиться, подносить к губам бокал с... - короткая усмешка. - мессианским виски, контролировать мимику. Советую сперва немного потренироваться, прежде чем появляться на людях. И, разумеется, вам придётся обратиться ко мне, если возникнет желание всё вернуть назад.
Стоя чуть позади двух кресел, где расположились спящий Редгар и не спящий Мартин, Рианн приглашающим жестом указала Гилссенну на кресло напротив, дождалась, пока он тоже усядется, после чего произнесла не терпящим возражений тоном:
- Прошу вас теперь не мешать мне. Я начну.

Ни единый звук не нарушал повисшей в комнате тишины – ни шорох крыльев огненных бабочек над тонкими цветками свечей, ни дрожащий шёпот тяжёлых гардин, побеспокоенных случайным дуновением невесть откуда взявшегося сквозняка, ни скрипящий храп дремлющих кожаных кресел; даже извечно голодная замочная скважина забилась поглубже в основание двери, зачарованная тем, что начинало происходить в комнате. И лишь дыхание трёх мужчин и стук их сердец странно громко отпечатывались в беззвучном пространстве. Линн, казалось, и вовсе не дышала, лишь улыбнулась на короткую секунду чему-то своему.
Пламя свечей неожиданно дрогнуло, хотя ветер так и не умудрился прокрасться в комнату. Ирреанка почти бесшумно сделала два шага вперёд, обернулась и замерла между креслами, устремив взгляд тёмных, как сама ночь, глаз то ли в никуда, то ли в глаза каждого из сидящих мужчин одновременно, хоть по всем законам анатомии и здравого смысла это и было невозможно. Сенсор глубоко вздохнула, на миг опустив густые ресницы, отбросившие на светлую кожу щёк длинные тени, чуть приподняла ладони и…
Началось.

К спящему Редгару неожиданно вернулось некое подобие сознания; он видел и ощущал всё происходящее, хотя не мог ни пошевелиться, ни что-нибудь сказать. Сперва никто из мужчин не замечал никаких изменений: они оба всё так же сидели в креслах, дышали, глядели туда, куда сами хотели, обдумывали какие-то свои мысли. Потом их словно выбросило в другую реальность (ирреальность?) – и всё перевернулось с ног на голову, а перед глазами мир подёрнулся туманной дымкой, заслонив от взгляда стройную женскую фигуру с вытянутыми ко лбам мужчин изящными руками.
Сперва пришло ощущение отсутствия собственного тела – если бы кто-то из людей попытался хотя бы облизнуть губы, на них тотчас обрушилось бы осознание полнейшей невозможности это сделать. На смену ему появилась дрожь, идущая как будто изнутри, скользящая от позвоночника по рёбрам, по жилам, по венам, - странно, должно быть, чувствовать своё тело, но быть не в состоянии им управлять.

А потом пришла боль.
Она зародилась где-то глубоко-глубоко, прокралась по всему телу, будоража каждую его клеточку. Сперва она была вполне терпимой, как от большой, но неглубокой царапины, каких каждый в детстве получил на свои конечности не один десяток. Потом усилилась, впиваясь в затылок тонкой стальной иглой и едва ли не пронзая насквозь. Спустя секунду стала ноющей, словно всё тело, презрев законы мироздания, обратилось одним огромным зубом, внутри которого всё почернело, сгнило и теперь взрывалось мучительными позывами.
Когда боль стала почти невыносимой, перед глазами мужчин немного прояснилось, и они увидели, неожиданно чётко и ясно несмотря на полумрак комнаты, бледное лицо ирреанки с широко распахнутыми глазами и трепещущими губами, как раз сейчас произносящими: «Вы, люди, чересчур хрупки. Такая боль вам не по силам… - губы саанин на миг дрогнули в ироничной усмешке. – Что ж, я её у вас заберу...». Тонкие брови скривились, но ничего иного мужчины уже не увидели – всё вокруг вновь подёрнулось дымкой.
Боли уже не было, но всё равно оба они чувствовали – отстранённо, словно наблюдая со стороны, - как тысячи раскалённых щипцов отрывают от плоти по небольшому кусочку, как каждая косточка дробится под ударами огромных молотов, рассыпается в пыль и уносится куда-то далеко, как из вен фонтанами хлещет кровь, а все телесные жидкости выплёскиваются из щелей в никуда, как кожа лопается, словно её неумело пытались натянуть на не подходящий по размеру барабан, а сердце, до сих пор продолжающее судорожно биться в разорванной груди, натужно трепыхалось, не находя себе применения – а что ещё ему оставалось делать, если нечего было гнать по венам, нечего было приводить в движение, да и негде было биться, потому что от двух тел не осталось ничего. Только яркий свет, бьющий отовсюду, слепящий несуществующие глаза, не позволяющий ничего видеть, даже эту туманную дымку. Только свет – и больше ничего.

…Короткий миг – два сосуда с непонятной жидкостью внутри – две бутылки с алкогольным напитком – две бутылки виски, мессианского виски двадцатипятилетней выдержки – две бутылки, из которых медленно-медленно вытекают тусклые жидкости, закручиваются в спирали друг вокруг друга, почему-то не смешиваясь, расплываются и погружаются обратно в бутылки, но каждая не в ту, из которой вытекла, а в другую…

Свет, такой яркий, что, должно быть, пробился из-под двери даже в соседнюю комнату, ударил по глазам, в нём мелькнула тонкая женская фигура с запрокинутой головой и дрожащими плечами, послышался шумный выдох, а потом свет впился в мозг с невероятной силой – и наступила спасительная темнота…

Рианн Линн оставалось лишь отойти от двух поникших в креслах фигур, привести в порядок чуть растрепавшиеся волосы, устало сообщить господину Гилссенну, что операция прошла успешно, а люди придут в себя минут через пять; и узнать имя лежащей в тёмной части комнаты девицы, заручившись поддержкой небрежного "а кстати", дабы господин заказчик не подумал чего-нибудь лишнего.


@темы: Женщины, Иные миры, Фрагменты

18:23 

Д'хор и Алтея Ильмариен. Вернассад. 978 год Исхода.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ему показалось, что в её глазах блеснула задорная усмешка, но это всего лишь заходящее солнце сыграло шутку: лишённые зрачков чёрные глазницы Той-кто-говорит-с-ветром ничуть не изменились. Она отступила на шаг и слегка откинула голову назад, как если бы хотела пристально вглядеться в его лицо. Сколько бы не прошло времени, но этот невидящий взгляд по-прежнему вызывал у Д’Хора холодок вдоль позвоночника. Впрочем, это вполне мог быть всего лишь ветер.
- Это всё? – голос девушки привычно вплёлся в вязь ветряного шёпота; она всё же улыбнулась, как обычно, одними губами, и крутанула в руке тонкий меч, словно отлитый из самого воздуха. – Ты обещал, что не станешь сдерживать силу.
Д’Хор неопределённо повёл плечами, зная, что, даже не видя его, она с лёгкостью заметит этот жест, и сбросил с плеча плащ. Серая ткань укрыла отцветающий вереск, бывший почти единственным свидетелем их встречи, и чуть всколыхнулась, когда её складок коснулся порыв ветра.
- Это не так просто, - ответил он, наконец, стараясь, чтобы голос его не слишком явно свидетельствовал о том, что Д’Хор опасается переусердствовать и причинить ей вред.
- Как же в таком случае ты собираешься учить меня? Или предпочтёшь, чтобы я покинула Семью и ушла в большой мир, опираясь на кривую палку и не в силах защитить себя? – Та-кто-говорит-с-ветром скривила губы в теперь уже не озорной, но недовольной усмешке и вздёрнула подбородок; почти детский жест этот лучше иных слов демонстрировал всю серьёзность её намерений.
Д’Хор не проронил больше ни слова, вместо этого скользнув бесшумной тенью к эльфийке, вскидывая руку с мечом. Почти бесшумно. Ветер всё равно услышал, прочёл, предугадал, ощутил, почувствовал каждый его жест, всякое намерение - принёс ей, нашептал на ухо в считанные мгновения, ровно за один выдох до того, как Д’Хор нанёс удар. Тонкий сверкающий клинок, словно отлитый из самого воздуха, парировал атаку, отводя её в сторону, а Та-кто-говорит-с-ветром уже была готова атаковать сама. И они начали бой, больше похожий на танец, под музыку ветра, тут же пришедшего со всех сторон земли, поднявшего в воздух мелкие песчинки и сухие травы, окружившего два силуэта полупрозрачной пеленой, сквозь которую едва проступал свет ускользающего к закату солнца.
…Когда ветер затих, и Та-кто-говорит-с-ветром устало, но довольно переводила дыхание, Д’Хор опустил меч в ножны, сделал два шага вперёд, и, наклонил голову, чтобы соприкоснуться с девушкой лбами.
- Я научил тебя всему, что знал сам, сестра моя, - смотреть в тёмные глазницы было, как всегда, странно, но отчего-то сейчас Д’Хор не ощутил привычной неуютности от этого невидящего взгляда. – И больше не стану удерживать тебя от желания покинуть Семью. Иди с миром, Та-кто-говорит-с-ветром, и да хранят тебя духи предков.
Она улыбнулась по-настоящему искренне, услышав эти слова, и какое-то время стояла, не двигаясь, словно желая продлить долгожданный момент.
- Хотя мне всё равно не нравится эта идея, - отстранившись от девушки, с лёгким недовольством добавил Д’Хор, пнув носком сапога какой-то мелкий камешек. – Не хочу никуда отпускать тебя одну.
- Я не одна, - девушка шире улыбнулась ему и отступила на полшага назад. – Ты ведь знаешь, я никогда не бываю одна.
Ветер скользнул с востока и сбросил с её волос капюшон, распушив волосы. Та-кто-говорит-с-ветром весело рассмеялась, взглянув незрячими глазами в небо, как будто могла увидеть невидимое, и чуть отвела правую руку в сторону. Клинок, словно отлитый из самого воздуха, прощально сверкнул в лучах заходящего солнца и медленно растаял на ветру.


@темы: Иные миры, Маски, Фрагменты

18:04 

Клодиана Кассиус. Решиан. Городское кладбище.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Ох, осторожнее!
Шёпот Клодианы прозвучал не слишком сердито, но всё же недовольно, когда она увидела очередной неловкий жест подруги, которая явно волновалась. Нет, сама Клодиана, конечно, тоже испытывала некий страх, сродни первобытному, но по крайней мере у неё не дрожали руки, а на лице не отразилось ни единого следа беспокойства. Желание довести дело до конца оказалось куда сильнее опасения. А потому линии выходили из-под её руки ровными и аккуратными, а пламя свечи в руке поднималось в темноте ровно и почти не дрожа. Клодиана закончила свою часть пентаграммы, подождала, пока Гариса поднимет на неё глаза, после чего перелистнула книгу на нужную страницу. Отступать уже поздно. Да она и не вздумала бы отступать.
- Начали? - скорее сказала, нежели спросила женщина, сглотнув.
Клодиана приопустила веки. Женщине почему-то казалось, что именно так проще всего отрешиться от окружающего мира, не отвлекаться на шелест деревьев, редкие вскрики полуночных птиц и те приглушённые звуки, которые являются неделимой частью кладбища в такое время суток. Она бы, наверное, и вовсе закрыла глаза, но нужно было скользить взглядом по строчкам, чтобы не пропустить ничего важного, не сбиться, не ошибиться... Её голос, сперва всё-таки немного дрожащий, постепенно усиливался, словно поднимаясь по несуществующим ступеням, ведущим от робкой надежды до решимости. По позвоночнику от затылка до талии и даже чуть ниже скользнула едва ощутимая волна, заставившая Клодиану поёжиться - но уже не от страха, а от предвкушения того, что должно было случиться, просто обязано было получиться, не могло не произойти!
...

Клодиана приглушённо выдохнула, только сейчас поняв, что всё это время не дышала. Просто забыла. Полчища мелких мурашек - и откуда их здесь столько? - маршировали по её позвоночнику сверху вниз, снизу вверх, пересекали спину по диагонали, двигались в разные стороны, должно быть, рассыпавшись по всей площади спины. Пакостные муравьи абсолютно не желали быть сброшенными со спины усилием воли, зато мысли о них не позволяли липкому страху затопить сознание. Клодиане совершенно не хотелось бояться, потому она старалась оставаться как можно более спокойной и уравновешенной, насколько это вообще было возможно в это время. Спокойствие давалось с трудом. Но всё же она решилась поднять отчего-то потяжелевшие веки, и несколько коротких мгновений (которые, впрочем, с той же долей вероятности могли оказаться долгими минутами, ведь время здесь было измерять не по чему) просто смотрела, как горит пентаграмма. Горит холодным пламенем, которое едва не ослепило её, Клодиану, да и, пожалуй, могло привлечь сюда кого-нибудь лишнего. Но ведь полыхало же! Полыхало! Значит, у них всё-таки получилось! Даже полчища мурашек постепенно начали исчезать с её спины, должно быть, испуганные пламенем.
Второй раз Клодиана выдохнула уже не так натужно, после чего попыталась повнимательнее вглядеться в центр нарисованной фигуры, чтобы увидеть... Что? Что-нибудь. Должно же там что-то быть! Ведь у них получилось, у неё получилось! Что-то должно быть... Что-то...
...

Кажется, руки её наконец перестали дрожать. Зато в глубине сознания зародилось чувство, появления которого Клодиана вовсе не ожидала. Восторга от сознания выполненной цели - да. Предвкушения того, чего можно будет достичь впоследствии, - да. Гордости за то, что она смогла совершить нечто, что большинству обывателей лишь грезится в страшных снах, - да. В конце концов даже неприятного, но вполне предсказуемого страха - как ни крути, а он является частью человеческой натуры, даже если его постоянно удалять из своего сердца. Но вот удивления женщина не ожидала, а ведь именно это чувство сейчас царило в её душе.
Она предполагала, что демон будет не человекоподобным, может быть, даже уродливым и страшным. К этому женщина была совершенно готова и, должно быть, ни единого муравья не прибавилось бы на её спине, даже увидь она само воплощение вселенского ужаса. Хотя бы потому, что это было ожидаемо и предсказуемо. Теперь же она была растеряна. Страж Пределов? Будь сейчас более подходящее время, Клодиана, пожалуй, иронично хмыкнула бы. Вот только не верить своим глазам не получалось. Появилась было мысль о том, что демоны таким образом отводят глаза наиболее доверчивым людям, но была на время отброшена за нелогичностью. На время. Глядя прямо в пылающие отражённым пламенем глаза стоящего в центре пентаграммы существа (Демона? Человека? Стража?), женщина пыталась уловить хоть толику эмоции в его лице. Не отводя взгляда, Клодиана набралась смелости и, сглотнув, чтобы голос её не прозвучал слишком неуверенно, произнесла:
- Приветствую вас... кто бы вы ни были, - и всё же голос оказался чуть более хриплым, чем обычно.


@темы: Фрагменты, Иные миры, Женщины

20:15 

Л'лой-Лиэнн, богиня дневного света. Когда-то. Где-то.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Просыпалась ещё затемно, провожала звёзды песнями,
заплетала в косы длинные лучи солнца восходящего,
умывалась небом утренним и пила росу прохладную,
утирала щёки облаком, лепестками цветов нежными.
Босиком бежала к западу по траве недавно скошенной,
собирала, смеясь, камешки и бросала в море синее,
оборачивалась пеною, ослепительными брызгами,
на песке следами зыбкими, каплей, на ладони тающей.
Обнимала жарко, пламенно - так, как будто на прощание,
даря поцелуи долгие, словно бы поила нежностью...
Уходила уже затемно, уложив в постель согретую,
говорила на прощание: "Я вернусь, ты только жди меня".


@темы: Женщины, Иные миры, Маски

18:38 

Тобиас III Почтенный. Сат-Тор, Империя Пятого Солнца.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Не слишком ли горячо, Почтенный? – в глазах молоденькой служанки без труда можно было прочесть искреннее волнение: она впервые принимала участие в церемонии вечернего омовения, Тобиас был уверен в этом. Он помнил в лицо всех девушек, в чьи обязанности входило помочь ему принять ванну перед тем, как он возляжет на Императорское ложе. А если и не всех, то самых миловидных уж точно.
- Всё прекрасно, - с царственной улыбкой Тобиас успокоил девушку, и она поспешила подлить ещё немного ароматной горячей воды из церемониального кувшина, прежде чем отойти в сторону, чтобы потом бесшумно проскользнуть в соседнее помещение, а уж оттуда чуть позже вернуться со вновь наполненным сосудом – наполненным доверху, но так, чтобы ни одна капля драгоценной благоуханной жидкости не пролилась на пол. Иначе неловкой служанке грозила смерть. На памяти Тобиаса такое случилось лишь единожды – к счастью, - и он сам был бы рад отменить чрезмерно жестокий обычай, но… Что поделать – многовековая традиция.
Почтенный откинул голову, уложив её на специально устроенную небольшую подушку, расслабился и прикрыл веки, с удовольствием вдыхая нежный аромат… сегодня, кажется, хвои. Сосновой. А вчера был кедр, позавчера – ветивер, два дня назад – морская соль. В чередовании ароматов не прослеживалось никакого порядка, это всегда должно было оставаться непредсказуемым элементом, чтобы не огорчить Императора. Тобиас неплохо научился определять запах уже в первые мгновения, как, пройдя по устланной нежнейшим шёлком дорожке, оказывался в комнате перед опочивальней.
Ему нравилась эта традиция ритуального омовения. Тобиас всегда считал, что в ней есть нечто глубоко символическое: это очищение от дневной суеты, избавление от пыли и дурного настроения; в воде – как в объятиях небес. В общем-то, ему и своё положение всегда более чем нравилось. А кому может не быть в радость, когда выполняются все прихоти, лишь бы только не вызвать у Почтенного нервное расстройство и чрезмерное потоотделение, а едва ли не любая хорошенькая девушка мечтает оказаться на месте той служанки, что поливала ему спину, или, что и вовсе предел мечтаний множества женщин, проснуться с ним в одной постели и благодарной улыбкой проводить, когда он отправится на очередной ритуал вечернего омовения?
Однажды Тобиас выберет себе достойную пару и женится. Непременно по любви, никакие договорённости или выгоды для него не имеют значения, да и любой из обитателей Императорского дворца первым бросит камень в того безумца, который посмеет заикнуться о том, что Почтенный не имеет права жениться… да хоть на пастушке или дочери трубочиста. Главное – искреннее чувство, оно придаёт человеку волю к жизни, оптимизм и долгие-долгие годы здоровья. Научный факт – Тобиас когда-то читал об этом.
Его отец, Ирден VII, до конца жизни души не чаял в своей жене, Тобиас ещё в детстве не мог смотреть на родителей без улыбки. Его дед тоже был счастлив в браке, и прадед, и прапрадед, и все мужчины его рода, такого же древнего, как дворец, в котором они проводили почти все свои дни. Нет, это никогда не казалось Тобиасу скучным, тем более, что иногда Император выезжал на охоту, изредка вёл войны или мог попросту отправиться в гости к соседу, а ведь ритуал вечернего омовения никто не отменял, так что Почтенный никогда не был лишён возможности расслабиться в ароматной воде и несколько минут чувствовать себя почти Богом.
- Почтенный, прикажете пройти в опочивальню? – раздался тихий голосок одной из служанок, и Тобиас понял, что девушка права: вода уже начала остывать, а он сам едва не уснул. Нынче вечером Почтенный был немного утомлён, не выспался благодаря стараниям… ах да, как раз вон той служанки, которая в компании ещё одно девушки распахнула двери в Императорские покои и тут же вернулась, чтобы усыпать дорогу от ванной до постели свежими лепестками белых и чайных роз.
Тобиас даже не ответил, просто поднялся из воды, тут же ощутив на своём теле мягкость полотенец, которыми две девушки начали протирать влажную кожу. Почтенный дождался, пока они закончат, после чего ступил на шёлковую подстилку, чтобы девушки могли вытереть и ноги тоже, и лишь когда на его теле не осталось и капли воды, направился по усыпанному лепестками полу в спальню. Перед самым входом новенькая служанка помогла ему облачиться в ночную сорочку и следом за ним вошла в комнату.
За спиной Тобиаса раздался восторженный вздох девушки, впервые воочию увидевшей Императорскую опочивальню, а сам Почтенный только бегло улыбнулся: ему-то это было ничуть не менее привычно, чем ритуал омовения. Спальня и впрямь могла поразить воображение любого своим великолепием, но Тобиас даже не огляделся по сторонам – видел и не раз, - а сразу отправился к ложу. Он остановился возле него и терпеливо дождался, пока впечатлительная служанка, опомнившись, быстро подбежит к постели, чтобы откинуть одеяло. В комнате, несмотря на камин, было довольно прохладно: зима в этом году выдалась суровая, и даже горячее пламя не могло помешать ветру выстуживать под утро комнаты сложенного из камня дворца.
Почтенный с удовольствием залез под одеяло, предварительно позволив девушке убрать с его ступней несколько налипших лепестков, и с усталым вздохом растянулся на постели, такой удобной, что можно было уснуть в мгновение ока. Но как раз этого делать не следовало. Тобиас лишь закрыл глаза и поплотнее закутался в одеяло, чтобы оно как можно больше впитало тепло его тела, и потом не охлаждалось до самого утра. Почтенный слышал, как служанки тихо, чтобы не побеспокоить его, сметают с пола лепестки, как на специальной тележке увозят прочь его недавнее пристанище с горячей ароматной водой, как после этого почти все покидают покои Императора, и остаются лишь две девушки да старый слуга, не отправленный на заслуженный покой лишь потому, что его глубокий баритон нравился Императору куда больше голосов молодых претендентов на должность главного Императорского объявителя.
Всё это было привычным, знакомым и совершенно не отвлекало от дремоты. Тобиас и впрямь едва не уснул, как вдруг раздался стук распахнувшейся настежь двери, послышался шорох юбок присевших в реверансе служанок, а старый слуга исполнил свою главную и единственную обязанность, объявив громогласно:
- Его Величество Император!
Тобиас дождался, пока твёрдые шаги не доберутся до порога спальни, и в тот самый момент, когда Император ступил в свою опочивальню, он бесшумно выскользнул из-под одеяла. Император ещё не успел возлечь в тёплую постель, а Тобиас уже скрылся за небольшой дверкой в углу комнаты.
Он шёл по коридору, держа голову высоко поднятой, улыбаясь и прикидывая в уме, осмелится ли новенькая служанка пробраться в его кровать уже сегодня или ей потребуется ещё несколько ночей, чтобы набраться смелости. Он был абсолютно доволен собой и своей жизнью, считая себя одним из самых счастливых людей на свете. Ведь он – Тобиас III, Тобиас Почтенный. Тобиас, потомственная грелка Императора!


@темы: Маски, Иные миры, Фрагменты, Мужчины

13:26 

Маркус Ласс. Теана, в отдалении от Арнхольма. Зима.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ветер издевательски рассмеялся, проскользнул под полы плаща и сбросил с головы капюшон, вынудив идущего к замку человека очередной раз передёрнуть плечами и постараться плотнее запахнуться. Последнее время пронизывающий холод стал его постоянным спутником, как и ветер, и эта неизменная пара продолжала усложнять дорогу. Мороз полностью уничтожал всякое желание находиться на воздухе, свежесть которого давно утратила свою привлекательность. Далеко позади остались стены города, возвращаться куда, пожалуй, было бы такой же смертью, как и оставаться на месте, позволяя коварному ветру проникать всё глубже под нехитрую походную одежду, а добротный шерстяной плащ казался едва ли ощутимым лоскутом ткани.

В начале пути ему повезло: какой-то крестьянин вёз на телеге сено - должно быть, пополнял запас еды для скота на зиму, - и согласился подвезти странствующего монаха. Ласс зарылся в сено, и на несколько часов даже вспомнил, что такое комфорт; впрочем, тепло исчезло очень быстро, ещё до того, как телега скрылась из виду, когда пути крестьянина и Маркуса разошлись. И последние несколько часов, показавшиеся Маркусу вечностью, он оставался один на один с холодом, потеряв всякое представление о времени и постоянно сомневаясь, верным ли путём идёт. Рано спустившиеся сумерки усугубляли его неуверенность; сбиться с пути в такую погоду означало бы верную смерть, и потому Ласс упорно шагал вперёд, придерживая постоянно сбрасываемый ветром капюшон плаща и стараясь не думать о том, что мог не туда свернуть. Когда дорога стала постепенно улучшаться, он немного воспрял духом, но к замку, выросшему из темноты, чьё единственное светящеиеся окошко бойницы показалось едва ли не чудом, Маркус вышел уже полностью измотанным. Свет означал тепло и, как надеялся путник, возможность выпить чего-нибудь согревающего и протянуть немеющие ноги к огню, поэтому Ласс прибавил шагу (и откуда только силы взялись?) и направился прямо к воротам замка.

С давних пор изо дня в день снится мне сон, где я - не я, и не мил я стал в доме своем, и каждый день, подходя к его двери, называю я имя свое, а в ответ на меня глядят пустым взглядом и вопрошают: "Кто просит его?" - а я и не знаю, что сказать, и лишь боюсь, что однажды навстречу выйдет тот, кто занял мое место...

Уставшему телу требовался отдых и тепло, и возвышающийся впереди тёмный замок, несмотря на видимое негостеприимство, был единственной возможностью получить и то, и другое. Во всяком случае, Маркус на это надеялся. Явившийся ближе к полуночи на порог незванный гость в столь пустынной местности вряд ли был привычным явлением, а веру в то, что любой хозяин посчитает своим долгом обогреть и предоставить кров и ломоть хлеба уставшему путнику, Ласс утратил много лет назад. Оставалось надеяться и уповать на необычность хозяев замка, о чьих странностях доходили слухи даже по относительно закрытой монашеской обители.

С самими хозяевами бывший монах знаком не был, как и не знавал тех, кто бывал под их крышей и видел отпрысков знатного рода, некоторое время назад вернувшихся к истокам. Однако люди поговоривали - кто с насмешкой, кто с неодобрением, а кто и вовсе крутя пальцем у виска и качая головой - о местных обитателях, а слухи всегда и во все времена распространялись из уст в уста скорее, чем чума по грязным улицам прогнившего города. Что-то подсказывало Маркусу, что если где и сможет найти он прибежище, то только у хозяев встающего перед ним замка. В конце концов, в глазах бывших арнхольмцев он с некоторых пор был чуть ли не большим изгоем, чем те, у кого бывшему монаху предстояло просить пристанища.

Тёплый огонёк в узкой щели бойницы манил сильнее, чем пришедшего из дальнего плавания моряка - озорные глазки портовой девицы. Свет - это тепло. Тепло - это жизнь. Ласс чуть замедлил шаг и почти остановился на каких-то несколько мгновений. Не то чтобы его мучили сомнения в правильности сделанного выбора. Нет, он был уверен в себе как никогда; или, вернее, как почти всегда. Но чревоточинка сомнения нет-нет да и проникала в разум, как ветер - за шиворот, в рукава и под капюшон. Впрочем, сейчас уже было поздно искать другие варианты: ночь, снег и холод сделали своё дело, и Маркусу ничего не оставалось, кроме как решительно запахнуть полы плаща, поправить сползшую лямку заплечного мешка и сделать последние уверенные, но уже нетвёрдые от усталости шаги на пути к возможному спасению.

Маркус поискал взглядом дверной молоток; впрочем, пальцы его настолько окоченели, что куда более простым решением казалось постучать в ворота кулаком или даже ногой.


@темы: Мужчины, Маркус Ласс, Иные миры, Фрагменты

15:15 

Виенна Р’иинн. 135 год Эры Искушения. Город Талмарин.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Там башни рвутся в небо серебристо-серыми сверкающими шпилями, словно стеклянные цветы, тянущиеся к глотку солнца и ясной голубой глади, поящей их своими сладкими слезами. На вершинах башен драгоценными каменьями выложены узоры столетий; омываемые дождями и целуемые ветрами, они сверкают в лучах восходящего и заходящего солнца, сияют в отражённом свете луны и бросают на мостовые отблески ночных звёзд.

Там улицы, ведущие к дворцу, подобны лабиринтам, чьи стены в рост человека увиты плющами трёх главных оттенков зелёного: того, что подобен огранённому изумруду из короны Императора, того, что схож с глазами дикой кошки, живущей в скальных пещерах у северной окраины города, и того, что напоминает морские воды ранней весною после дождя, когда оно ещё не успело впитать часть небесной синевы. И можно часами идти вдоль этих стен, касаясь прохладных, росистых поутру листьев, не находя нужного поворота, который приведёт к заветной цели.

Там дома горожан разрастаются вокруг Императорских чертогов по расширяющейся спирали, рисуя почти идеально правильную округлую линию, у которой нет начала, а конец ещё не наступил. Утопая в зелени садов и колере множества цветов, растущих в домах знати и купцов, ремесленников и поэтов, докторов и стражников, дворец Императора и сам подобен необыкновенному серебряному цветку на трёхцветном зелёном поле – круглом цветном пятне меж бескрайней мёртвой пустошью и столь же безграничным морским простором.

Там с одной стороны в холодные скалы, безнадежно пытаясь источить их, бьётся водная стихия, роняя на серый камень, лёгший в основу невесомого серебристого Императорского дворца, свои прозрачные солёные капли. В морской пене скрываются сверкающие чешуёй на хвостах русалки, потерявшие все надежды заманить сильных духом жителей небывалого города в свои смертельные объятия, но приплывающие со злорадным смехом полюбоваться на то, как порой море разбивает о скалы тела потерявшихся в шторме торговых кораблей.

Там с другой стороны едва ли не к самым порогам окраинных домов, стараясь победить зелень их садов и яркость красок цветников, подступает пустошь, приносит суховеи и песчаные бури, жар бескрайнего пекла, пересечь которое берутся лишь мастерски подготовленные караваны, герои-одиночки и сущие безумцы. На вечерней заре, когда алые лучи солнца скользят по самым вершинам песочных насыпей, на горизонте вырастают призрачные города и страны, небывалые существа и прекрасные девы, но горе тому, кто примет их за реальность и попытается достичь: кто знает, через сколько лет его истончённый суховеями скелет найдут среди горячих песков.


…Там уже седьмую неделю самой тёплой поры года, доселе всегда бывавшей и наиболее плодородной благодаря приносимым с моря дождям, не выпало и капли влаги. Там стены городских лабиринтов утратили свой изысканный цвет одного из трёх оттенков зелёного, превратившись в просто листья – жёлтые, рыжие и грязно-серые. Там с северных гор всё чаще по ночам спускаются скальные кошки, потерявшие надежду отыскать в пропекшихся насквозь горах хоть какое-то пропитание и пытающиеся найти его в городе, где их яркая зелень глаз и острые когти стали ночным кошмаром. Там драгоценные каменья на шпилях башен дворца Императора потускнели и запылились, едва ли не пойдя трещинами под горячими лучами некогда живительного, а теперь смертельного солнца.

И идёт по улицам города, по шуршанию опавших листьев, по серой горячей пыли простоволосая босая женщина в платье белого шёлка, подола коего не решается коснуться ни одна песчинка. И расступаются пред нею случайные прохожие, смолкают и без того редкие разговоры и ленивая брань небесам за ниспосланный на город жар. И проходит мимо жилых домов, конюшен, богатых усадеб, торговых рядов, мастерских ремесленников, минует дворцовые сады и фонтаны, вступает в тень от высоких тускло-серебристых шпилей дворца Императора, но минует и их, ступая босыми ногами по горячей дороге к северной окраине города.

И там, за чертой, отделяющей владения людей от царства неподвластных им тварей, скальные кошки провожают женщину голодными зелёными глазами, бьют длинными хвостами по исхудавшим нынче бокам, щерят клыкастые морды, впиваются острыми когтями в потрескавшуюся от засухи почву, но не двигаются, пока дева в белом не исчезает в пыльной дали. И женщина продолжает путь уже не по городским улицам, но по голой земле, постепенно вливающейся в скальную породу, неровную и шершавую, как чешуя мифических драконов, давно исчезнувших в небытие. И неспешно поднимается в горы узкой тропой, неразличимой для тех, кто не знает, где искать её начало, и опасной для тех, кто не ходил по ней без должного обучения, длящегося далеко не один день. И останавливается лишь на самом краю опалённой солнцем высокой скалы, выступающей над морем, лениво лижущим далеко внизу быстро просыхающие камни.

Когда спустя несколько часов с моря веет первый за долгие недели прохладный ветер, несущий запах влаги, жители города уже готовы встретить его. Распахнув настежь окна и двери, покинув свои дома, они, не разбирая, где слуга и где господин, идут к садам, окружающим дворец Императора, и смотрят ввысь, где серебристые шпили, коим недолго осталось пылиться, упираются в постепенно темнеющие небеса. И когда море, волнуясь, вырастает высокими пенными гребнями, когда молнии кривыми росчерками прорисовывают иссиня-чёрные тучи, когда первые капли спасительного ливня касаются крыш, мостовых, восторженно поднятых к небу лиц, серебристых шпилей дворца, пушистых дел довольных скалистых кошек, жизнерадостному грому вторит тихая и пронзительная людская молитва. И беснующиеся ветры, надолго забывшие путь в зелёный город, возвращаются, налетают со всех сторон сразу, гоня всё новые и новые тучи, неся всё новые и новые дожди, снова и снова ударяя в барабан грома, наконец-то осеняя верующих своим благословением.

А на самом краю выступающей над бушующем море скалы, омытой слезами неба, под тёмным пологом туч, освещаемая яркими сполохами молний, босая и простоволосая, в прилипшем к телу мокром платье белого шёлка, танцует с двумя полупрозрачными веерами слепая Виенна Р’иинн, Та-кто-говорит-с-Ветром, ловит губами прохладные капли и, подталкиваемая пылким любовником, звонко смеётся в небо, радостно закрыв глаза и открывая ветру такие невинные и порочные свои объятия…


@темы: Маски, Иные миры, Женщины

22:58 

Город Пяти Ветров.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В Городе Пяти Ветров из распахнутых окон шторы и подолы платьев женщин, моющих стёкла от солнечной пыли, летят на все десять сторон света.

Ветер Аальри является с утренней зарёй и приносит на своих лёгких крыльях запах липового чая с мёдом. Он колышет бутоны роз под окнами домов, сдувает с крылец мелкую пыль росы и будит задорным посвистом домашнюю птицу и живность.

Ветер Калахасси врывается ближе к полудню, взметает вверх платья смеющихся девушек, пришедших к колодцу за водой к обеду, радостно гладит красавиц по волосам и оставляет на щеках всех встречных детей свои нежные поцелуи. Скользнув по всем улочкам Города Пяти Ветров, он в одном из распахнутых настежь окон находит свою единственную и затихает тотчас, чтобы уснуть до завтра на её груди.

Ветер Вайлум рождается где-то на центральной площади сразу после ужина, тянется от земли в небеса, хватает запахи еды за их тонкие хвосты и тянет, тянет, тянет за собой, чтобы ни в одном закоулочке не пахло гарью и жиром. Напоследок он достаёт из своего бездонного кармана лёгкие ароматы вечерних трав и пыльцы заходящего солнца, после чего исчезает в вышине.

Ветер Д'Хеор опускается на город всякий раз неожиданно: вот вроде и ждут его чуть позже полуночи, а он возьмёт и подует сразу после ухода своего предшественника или дотянет почти до самого рассвета, прежде чем упасть на город. Он смывает с улиц дневную усталось, дарит жителям неповторимые сны и приносит в их дома запах омытых дождём улиц и далёкого океана.

Город Пяти Ветров каждый день поочерёдно встречает четыре своих ветра. Город отмеряет время не годами и веками, но приходом пятого ветра, ветра-без-имени, о котором не принято говорить, разве что тихонько прикладывать палец к сжатым губам и шептать: тш-ш-ш-ша... Этот ветер врывается в город без предупреждения, окружает его непрозрачной пеленой поднятой с земли пыли и кружит, кружит в дикой пляске, заставляя дома, деревья, повозки, животных и людей танцевать вместе с ним в небесах. А после отбрасывает не понравившихся партнёров - и они срываются вниз на голые камни мостовой.

И только где-то на окраине Города Пяти Ветров в высокой смотровой башне на колченогом стульчике у стрельчатого окна сидит мальчик с глазами цвета чуть увядших незабудок и, забравшись порой на подоконник с ногами, обращается поочерёдно ко всем десяти сторонам света и зовёт свой любимый безымянный ветер:

- Тшша, Тшша... Тшша!


@темы: Иные миры, Сотворение мира

23:01 

Ст. лейтенант Морган Шарк. Айлант. 152 год.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Шеф взглянул на часы.
- Так, меня уже пять минут, как ждет машина и водитель, и еще через час будет ждать допрашиваемый, чтобы рассказать очередную историю о попутавшем его инопланетном разуме. Если у вас нет срочных, - на слове "срочных" Феликс сделал особый акцент, - вопросов, я поехал.


- А мне повысят зарплату? - Морган широко улыбнулся, выдыхая табачный дым.
Мысленный процесс мужчины, зарядившись кофеином и никотином, уже начал раскручиваться в нужном направлении, смазанные шестерёнки завертелись, приводя в движение механизм мозговой деятельности, однако отказаться от финальной занозы он, разумеется, не мог.

- Все надо сначала заработать, старлей. Даже вазелин.
Шеф на прощание кивнул замолчавшим барышням и скрылся за дверью кабинета.


- Старый засранец, - едва слышно с ухмылкой буркнул Морган и вдавил окурок в пепельницу.


@темы: Иные миры, Мужчины, Фрагменты

19:32 

Сотворение мира.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Почему солнце на закате такое красное, а не жёлтое, как всегда?

- Когда мир впервые сделал шаги по бесконечной дороге,
началась великая битва между силами Тьмы и Света,
боровшимися за господство над ним. И был день, и была
ночь, и битва великая длилась с самого светлого утра до
самой тёмной ночи, и покрывалась земля чёрная всё
новыми и новыми белыми телами павших воинов обеих
сторон. Никто не одерживал верх, а тем временем шли
дни и недели, битва превратилась в сечу, и земли уже не
было видно под горами тел убитых на великой войне.

Приходило утро - и Свет олеплял воинов Тьмы, всё
больше их погибало под решительными ударами
противника, но стоило приблизиться ночи, как тьма
отнимала у воинов Света возможность видеть врага, и
уже они вынуждены были отступать и терять лучших из
лучших. Сильны были Свет и Тьма, равны по мощи и
величию и никак не могли решить, кто из них одержит
верх и станет владыкой этого новорождённого мира.

Наступил день, когда уже не осталось стоящих на ногах
воинов - все полегли поверх павших своих товарищей под
лучами уходящего за горизонт солнца. И вышли тогда духи
Тьмы и Света, и позвали воинов своих, но никто не
откликнулся. Ещё раз позвали духи людей своих, но ни
один не поднялся - все были мертвы. И сказали тогда духи,
что если поднимется кто, то будет победа на той стороне,
за которую сражался вставший, и третий, последний раз
позвали своих борцов. Но тихо было над полем, усеянным
трупами, тихо и безжизненно.

И совсем уж духи Света и Тьмы подумали, что так и не
решится судьба мира, как вдруг из-под тел своих врагов и
соратников поднялся воин, пошатываясь и опираясь на
меч; поднялся, вознёс лицо к небу и прокричал ему имя
своё. И Тьма навсегда ушла из нового мира, поняв, что в
этой битва не одержать ей победу, а воин, как только она
исчезла, пал бездыханным на тела людские, и позволил
духу Света увести свою душу из мира земного в мир
небесный.

Но за те короткие мгновения, пока воин стоял над
поверженными друзьями и врагами своими, не склоняясь
пред Тьмою и Светом, уходящее за линию горизонта жёлтое
солнце скользнуло по телу его. И окрасились лучи светила
небесного в алый цвет крови великого воина, и спряталось
солнце за краем земли, чтобы на исходе следующего дня
вновь заалеть, славя в памяти силу и мужество павшего.


@темы: Иные миры, Сотворение мира

00:17 

Х'Аллаэн Маррага. Никогда. Нигде.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Тропа, усыпанная золотым песком, на холодных гранях которого днём играют лучи солнца, а ночью танцуют капли луны, скользит по земле среди малахитовых трав и бирюзовых озёр, мимо рубиновых цветов и серебряных паутинок к бронзовым воротам, что без малейшего скрипа открываются внутрь зачарованного белокаменного дворца, укутанного таинствами и чудесами.

Там, в огромном зале, уставленном бронзовыми и мраморными статуями, украшенном шёлковыми драпировками и прекрасными картинами в рамах красного дерева, посреди великолепия драгоценных каменьев и дорогих металлов на золочёном троне восседает великая владычица мира этого и всех миров вокруг. Её очи зеленее самых лучших изумрудов, в их глубине играег магическое живое пламя, способное испепелить душу любого, кто взглянет в эти изумрудные омуты. В её янтарно-яшмовых волосах восторженно прячутся лучи утреннего солнца, не решаясь показаться на свет, пристыженные красотой повелительницы. Её губы цвета морских кораллов всегда чуть приоткрыты, чтобы всякий и каждый терял многие мгновения своей жизни, следя за изгибами молчаливого рта. Ах, если бы она разомкнула губы хоть на миг, повинуясь эмоциям, то сама луна, владыка небесная, спряталась бы за тучи, поняв, что жемчужное сияние улыбки этой женщины затмевает даже звёздный свет в ночи. И белые её, точно самого лучшего мрамора руки покоятся на складках платья пронзительного цвета морского аквамарина.

Ей бы, красавице неземной, владычице великой, вскочить с трона своего высокого, стряхнуть с себя драгоценное сияние и ступить босыми ногами не на усыпанную золотым крошевом тропинку, а на мягкий песок у озера – не бирюзового, а прозрачно-синего, разлившегося не под сапфировым сводом, а под голубым небом. Пройтись бы ей по траве влажной, на не малахитовой, а на свежезелёной поверхности которой сверкают в солнечном блеске не алмазы, но капли росы. Ей бы стряхнуть с губ своих искусственный коралловый блеск и улыбнуться белозубо и радостно губами нежно-розовыми, как небо над морем рассветною порой, ей бы стереть со щёк белизну мраморную и позволить им задорно разрумяниться. Ей бы залиться смехом, подобным не звону серебряных монет, а песне горного ручья, бегущего среди скал. Ожить бы ей, царице мира всего, чтобы хоть раз увидеть владения свои, что простираются дальше этого зала огромного, дальше полей малахитовых и рек бирюзовых, дальше тропы золотого песка…

Но не поднимется владычица с трона своего, не смахнёт загорелой рукой с плеча медовый локон, не ступит босой ногой на траву росистую, не омоет румяные щёки в воде голубой. Среди золота и серебра вечно сидеть ей в зале огромном, уставленном скульптурами, украшенном картинами и драпировками. В окружении камней драгоценных вечно взирать ей с высоты своего трона на жалких странников, пришедших по золотой тропе во дворец её белокаменный. Куда им, беспокойным и суетным, понять её вечную непоколебимую красоту, над которой не властно время.

Разве кто-нибудь может оценить мастерство огранки её драгоценного сердца?


@темы: Женщины, Иные миры, Маски

20:45 

Безымянная. Когда-то. Где-то.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но у чистейшей капли воды в горном ручье, у скользящего по росе луча утреннего солнца, у падающей с небес сверкающей звезды, у аромата рвсцветающих в полночь хрупких цветов - у всего того нежного, волшебного и чудесного, на что ты похожа, у всего неповторимого нет имён. Поэтому ты, как и прежде, сродни предзакатной дрёме природы, раннему зимнему туману и тихой песне сладкоголосой птицы останешься безымянной, пока будет на то моя воля.
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но я не знаю, какое из множества имён подошло бы тебе, светлая и непорочная, добрая и чистая, девственная и прекрасная. Я не знаю, как назвать ту, которая каждое утро встречает с улыбкой радости на невинном лице, опускает белые нежные руки в прохладную свежесть воды и умывает ею свои глаза, ясные и прозрачные, как небо на восходе. Я не знаю, как назвать ту, которая идёт босиком по траве, обнажённая и весёлая, протягивая ладони к ласковому солнцу, ловя его игривые лучи кончиками пальцев и укладывая их плавными движениями на свои длинные волосы цвета тёплого живого мёда. Я не знаю, как назвать ту, которая кусает спелое яблоко, только что упавшее с дерева после одного лишь короткого взгляда, довольно прикрывает глаза и задорно смеётся, когда тонкая струйка сладкого сока скользит по её коже от губ к подбородку и вниз, словно прочерчивая невиданные узоры. Я не знаю, как назвать ту единственную, которая не ведает горя и зла, жестокости и гордыни, лжи и порока, которая с рождения окружена счастьем и радостью, искренностью и лаской, любовью и красотой.
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но боюсь, что дав его тебе, я буду вынужден уничтожить прозрачный купол над твоей головой, которое всю твою жизнь был тебе небом, всем твоим миром. Я боюсь, что к тебе ворвутся люди и, увидев их, ты поймёшь, что вся твоя бесконечная и прекрасная жизнь была лишь моей ложью, созданной, чтобы уберечь тебя от жестокости и насилия. Я боюсь, что чудесные сады и леса, луга и озёра, из которых ты черпала свой покой и умиротворение, превратятся в зловонные клоаки, из которых исчезнут малейшие следы жизни, и ты не сможешь вынести этой несправедливости. Я боюсь, что ты не успеешь спрятаться, тебя схватят, превратят в игрушку и будут смеяться над тем, как ты от каждого будешь ждать улыбки и ласки, даже если он размахнулся для удара.
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но если я дам его тебе, то очень скоро весь твой мир сгниёт, а ты, не в силах существовать в другом - чужом, жестоком, огромном, незнакомом, - человеческом мире, завянешь, как и цветы возле твоего уже погибшего зелёного ложа. Тебя похоронят жестокие хозяева, вырыв неглубокую яму и небрежно забросав сверху землёй; быть может, лишь кто-то, кто смог почувствовать своим зачерствевшим сердцем хотя бы каплю твоей любви и нежности, поставит над твоей могилой плиту и напишет на ней твоё имя.
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но стоит ли дарить его тебе, если оно понадобится лишь для того, чтобы сделать посмертную надпись?


@темы: Женщины, Иные миры, Маски

00:54 

Рианн Линн. Июнь 304 года от начала колонизации. Мейган.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Тебе слишком многое известно обо мне, Никс, а я не могу похвастаться взаимным знанием... - Рианн снова повернулась к Нерриану. - Но ты права: мне есть что ему сказать...

Прохладные тонкие пальцы скользнули от середины лба к вискам - мягко и едва ощутимо, словно невидимый мотылёк взмахнул своими невесомыми крыльями, неся на них тонкий аромат жасмина и лёгкую свежесть.
"Здравствуй, хельвайрен, чей голос слышала я и чей зов не давал мне покоя. Я пришла к тебе..."
Невидимый мотылёк щекочет висок и улетает куда-то к бровям, рисует крыльями странные узоры на лице спящего, мягко оглаживает щёки и опускается к подбородку.
"Что бы ни было до этого мгновения, хельвайрен, лишившийся жизни, теперь всё будет иначе. Я знаю это и ты должен знать".
Мотылёк на время исчезает в клубящемся Тумане, и без него могло бы стать пусто и почти страшно, но его сменяет светлокожая ладонь, ложащаяся на лоб - так мать желает единственному чаду добрых снов, вознося неведомым богам молитвы о спокойных ночных часах; так любящая женщина благодарит за нежность своего мужчину, уже уснувшего на её груди; так добрая сказочница одаривает своими чудесами всех детей, не различая среди них ни умных, ни красивых, ни богатых, но делясь радостью со всеми... Так, но в этом прикосновении незнакомой руки было одновременно меньше и больше, много больше...
"Я покину тебя сегодня, хельвайрен, почему-то ставший мне не чужим, но найду тебя, когда придёт тому время".
Мотылёк возвращается, мягко скользит ароматом жасмина по коже, и, прощально взмахнув невидимыми крыльями, исчезает в темноте.
"Я найду тебя, хельвайрен, обретший жизнь заново. Теперь найду".


@темы: Женщины, Иные миры, Фрагменты

22:47 

Маркус Ласс. Теана, Арнхольм.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Баю-бай, дитя, спи сладким сном. Пусть не тревожат тебя беды и горести, пусть звёзды светят с небес, даря тебе покой, пусть месяц тихонько шепчет на ухо добрые истории. Баю-бай, дитя, спи спокойным сном. Пусть привидятся тебе леса и поля, далёкие земли, залитые солнечным светом, зелёные древа, усыпанные плодами, быстрые реки, несущие свои прозрачные воды к твоим ногам. Баю-бай, дитя, спи крепким сном. Не бойся увидеть во сне недоброе, не бойся страха, не бойся боли, - я проведу рукой по твоему лбу, смахну всё злое на пол, оно упадёт и разобьётся, рассыпется по углам, и мыши съедят его поутру вместо сыра. Баю-бай, дитя, спи, спи, спи…

В младенчестве так просто спать спокойно и видеть во сне чудеса и исполнение заветных желаний, так легко не бояться ничего, даже самого страшного и тёмного, - всегда можно тихонько захныкать, чтобы разбуженная этим тревожным для любящего сердца звуком мать подошла к колыбели, погладила по волосам, подарила тепло и вернула покой потревоженнему сну. В детстве спать и видеть сны тоже просто: так нетрудно, проснувшись от испуга, выбраться из кровати, проскользнуть к постели родителей и, подёргав за край одеяла, позволить матери накрыть себя до плеч, обнять тёплой рукой и поцеловать в затылок. Все страхи отступают сами, не в силах справиться с такой всепобеждающей силой.

Но что делать, когда подступает ночь, а ты, давно повзрослевший, в полном одиночестве встречаешь приход сновидений, которые не тают наутро подобно дыму, не забываются по пробуждении и не желают оставлять твои мысли даже по прошествии многих дней?

Сперва это не было сновидением, не было чем-то, что можно увидеть, рассмотреть со всех сторон. Лишь смутное ощущение чего-то странного, постепенно, ночь за ночью, выросшее в осознание того, что теперь сны перестали быть просто снами. Потом появились звуки: тихие, неразборчивые, словно тысячи мелких мошек бились в занавешенную лоскутом ткани дверь, летя ночью на свет. С каждым новым сном звук становился всё громче, пока однажды не стал подобен неразличимому шёпоту множества губ; слов не разобрать, не понять, сколько голосов звучат, но всё же разрозненные звуки начали обретать какой-то смысл.

А потом обрушилось. Разом. Без плавного перехода, как от зимы к весне и от утренней свежести к полуденному зною. Ушатом ледяной воды, нежданным снегопадом, дождём из камней, живым пламенем рухнуло в одночасье, заполнив собой все чувства – зрение, обоняние, осязание, слух… Так, словно сон и не сон вовсе, а невероятная явь, смешение вымышленого и настоящего, отчего все видения казались ещё более реальными. И пугающими.

И вставали впереди фигуры тех, кому должно лежать недвижимо, бездыханно, словно изваяния, каменные статуи, в чьи тела по странной прихоти вдохнули жизнь. Заглядывали в глаза, не поднимая век, брали за руки, не касаясь ладоней, вели неведомыми тропами, не указывая путь, говорили странные речи, не размыкая губ…

Что делать, когда снятся кошмары, и каждая ночь подобная пляске со смертью и прогулке босиком по раскалённым углям медленным шагом? Нет ничего проще: стараться проснуться и успокоить расшалившееся воображение. Выпить кружку парного молока, помолиться и постараться снова уснуть.
Но что делать, если во снах не видишь кошмары, но слышишь, чуешь, ощущаешь каждой клеткой своего тела то, что не может быть реальностью, но в существовании чего почему-то не возникает сомнений? Если всё твоё представление о мире, жизни и даже о самом главном – истине – рушится на твоих глазах, а ты не можешь даже проснуться, чтобы прекратить это, но даже если спасаешься в бодрствовании, то через ночь, три ночи или десять всё возвращается на круги своя? Что делать, если во сне сами собой один за другим задаются вопросы, ответить на кои не в силах никто из ныне живущих, потому что это означало бы разрушение всего, во что верят и дитя, и зрелый муж, и старец?

Просыпаться.
И искать ответы.

@темы: Мужчины, Маркус Ласс, Иные миры, Фрагменты

La mascarade

главная