• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: xviii (список заголовков)
20:16 

Signora Oscuro. 15 мая 1752. Италия, Неаполь.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Скажите... - вдруг произнесла она всё так же тихо, как и раньше, повернув голову так, чтобы видеть хотя бы часть лица своего гостя, даже если он опустил взгляд. - До сих пор, когда вы оказывались на краю... что давало вам сил не переступить черту?

Упрямство... Подталкивающее в спину и заставляющее сделать шаги вперёд, прочь от замызганной кровати, чьи скрипы уже кажутся слившимися с собственным сердцебиением. Упрямство, ведущее рано утром, единственным за долгие недели добрым утром, из грязного квартала, насквозь пронизанного вонью помоев и мочи, к красивой зелёной улице, где стоит дом с белыми стенами и чисто выметенным крыльцом, где из безупречно прозрачных окон, еле прикрытых тонкими занавесками, слышатся звуки музыки. Упрямство, которое учить быть немой, слепой, глухой и даже почти что бесчувственной, когда жёсткие пружины старой кровати впиваются в спину, сверху придавливает горяча тяжесть, а в ноздри скользит ненавистный запах. Упрямство, заставляющее жить?


@темы: XVIII, Женщины, Италия, Фрагменты

17:31 

Огюст де Нуарэ. Июль 1752. Италия, Неаполь

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
16 июля 1752

В новый дом суеверные первой пускают кошку. Кого впустить в новую временную нору?

18 июля 1752

…И дева держала в руках чёрного ворона – на губах грозил появиться привкус забродившего виноградного сока. Но голубь почтовый, вестник и предвестник, согнал из ладоней девы птицу чёрную, - и вот уже рука, обнажив от ткани запястье, готова принять и удержать ястреба. Как бы не оцарапала нежную кожу своими когтями хищная птица.

19 июля 1752

Два представления вместо одного, да только так ли много игры во втором, как то кажется, или игра – лишь способ не хуже плести кружево беседы, делая то ничуть не хуже опытной белошвейки. А батистовые платки начинают подниматься в цене, хотя, впрочем, улыбка – бесценна.

20 июля 1752

Variabilitas, возведение в степень совершенства, métamorphose в один удар сердца, в один вдох и выдох, в одно мгновение, расточительно потраченное на то, чтобы опустить и вновь поднять ресницы.

Кажется, это принято называть степенью доверия, но можно ли выделить степени в том, что целостно, едино и неделимо, и либо существует, либо остаётся чем-то сродни вымыслу? Да или нет, и ничего иного.
Oui, il est sûr.

Старая Мадам Жозефа улыбнулась из-за плеча печальной улыбкой и покачала головой. И всё же в глазах её было тепло.


@темы: Мужчины, Италия, Дневники, XVIII, Auguste de Noiret

22:54 

Камиль ибн Рияд. Апрель 17**. Европа.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В одну из вёсен моих странствий мне довелось побывать в небольшом европейском городке в пору его наиярчайшего расцвета. Городок в устье неизвестной мне реки располагался невдалеке от торгового тракта, ведущего к столице, а потому он постоянно приобретал всё больше лучших черт своего времени, постепенно богатея, хорошея и развиваясь. С каждым годом в этот городок, устроившийся под тёплым солнцем, которое согревало плодородные земли, приезжало всё больше переселенцев, кои оседали в округе, отчего городок постоянно расширялся, пока однажды не превратился в один из крупнейших в той области страны. Однако же мне повезло посетить город в тот чудесный период, когда по широкому тракту нередко проезжали самые разные, порой весьма странные путники, но ещё до того, как дома подступили к самой дороге, а вся округа укрылась под пыльным саваном.

Конец апреля в тех местах всегда оказывался необычайно тёплым, плавно перетекая в ещё более радующий хорошей погодой май, а там уже и до лета было недалеко. Каждый день одаривался солнцем с рассвета до самого заката, и лишь изредка на небо набегали полупрозрачные облачка. В один из таких весенних дней я вместе со своим слугой остановился в придорожной таверне городка, и сразу же был осведомлён о последних новостях, коих в таком небольшом местечке всегда было не слишком-то много. Впрочем, на этот раз трактирщику было о чём мне порассказать. На западной окраине ещё вчера вечером остановился бродячий цирк. Уже к закату на том месте вырос сапфирово-синий шатёр с вышитыми на нём серебряными нитями большими звёздами, невдалеке в повозках заночевала труппа, и до рассвета над тихо спящим городом разносились птичьи крики, звериный рык и великое множество других странных звуков, столь характерных для цирка. Сегодня же в цирке прошло первое представление, вечером собирались устроить второе, потому как желающих посетить редкую в этих местах забаву оказалось так много, что за один раз все любители развлечений просто не уместились под сводами довольно-таки небольшого шатра. Особенным успехом пользовался один аттракцион, который, в отличие от остальных представлений, можно было посетить в любое время. Заинтересованный, я отправился вместе со слугой на западную окраину, едва успев умыться с дороги, переодеться и отдать дань вполне сносному для провинциальной таверны обеду.

Шатёр было видно издалека, но ещё раньше до моего слуха донеслись звуки цирка – живые, совершенно особенные и ни на что другое не похожие, как, впрочем, и чуть позднее появившиеся запахи животных, их еды и, прошу простить за подробности, отходов их жизнедеятельности. Мне пришлось поднести к лицу надушенный платок, и даже мой слуга, куда более привыкший к дворовым запахам, нежели я сам, первое время брезгливо морщился, пока наконец не привык. Полог шатра был опущен, возле него почти что не было людей – видимо, представление уже давно закончилось, а следующее планировалось начать ещё не скоро. Зато довольно большая толпа всех слоёв населения – от какой-никакой относительной знати до последнего чернорабочего – окружала стоящего возле некого двухметрового сооружения немолодого господина. Этот человек заметно выделялся из всей толпы и осанкой, и выражением лица, но особенно взглядом, какие вырабатываются с течением времени только у тех людей, которые многое повидали на своём веку, многое узнали и поняли, но далеко не всегда желают делиться познанным с другими. Взгляд этот показался мне понятным в первую очередь потому, что и сам я порой смотрю на мир и людей точно таким же. Но речь сейчас не обо мне и даже не о замечательном образце рода человеческого, хоть он и достоин упоминания в этой правдивой истории. Куда более важным я нахожу рассказать о сооружении, несколько возвышавшемся над людьми и стоящем сперва боком ко мне, отчего я не сразу понял, что оно собой представляет. Джабир, мой слуга, быстро очистил мне дорогу среди сгрудившихся вокруг необычного аттракциона местных жителей, и я смог подойти к непонятному сооружению поближе.

Это было зеркало. Высокое и широкое зеркало, в котором чётко заметны были часть толпы, небо, синяя ткань шатра и носок левого походного сапога господина с пристальным взглядом. Сам я в зеркале не отражался, потому как всё ещё стоял немного сбоку и не мог видеть себя, зато почти перед глазами заметил пришпиленный толстой иглой к раме зеркала желтоватый листок, коему полагалось быть афишей. Надпись гласила на двух языках, греческом и местном: «Впервые в этих землях! Зеркало Истины, отражающее не то, как вы выглядите, а то, какими являетесь на самом деле! Если не боитесь взглянуть на свою глубинную сущность, просто подойдите! Аттракцион совершенно бесплатный! Более того, любому, кто отразится в зеркале именно таким, каким его видят все окружающие, цирк обязуется выплатить сумму золотом, равную весу этого человека! Спешите!». Надо сказать, такого количества восклицательных знаков в одном абзаце мне ещё никогда не доводилось лицезреть. Почему-то подумалось, что текст составлял вовсе не стоящий рядом господин, а кто-то иной. Тем временем от толпы отделился невысокий худенький подросток в потрёпанной одежонке, босой, с торчащими в разные стороны немытыми волосами и слоем грязи под ногтями. Чуть помедлив, мальчишка почесал в затылке, махнул рукой и сделал несколько шагов, оказавшись прямо перед зеркалом. С ленивым интересом я проследил за его удивлённым взглядом, тут же появившимся на чумазом лице, и увидел отражение: сгорбленный старик устало сжимал сморщенные пальцы в замок и смотрел из-за стекла на ошарашенного паренька глубоко запавшими поблекшими глазами. Мальчишка судорожно сглотнул и бочком-бочком выскользнул из-под взора своих истинных глаз. Я встретился взглядом с сообразительным Джабиром, кивнул, указав жестом в спину быстро уходящего подростка, и тут же отвернулся. С полуслова и полувзгляда понимавший меня слуга тут же направился вслед за пареньком, догнав которого, должен был вручить несколько серебряников. Мешка золота они, конечно, не заменят, но этот мальчик, пожалуй, не видел ничего крупнее медяка, а потому такая сумма вполне позволила бы ему продержаться какое-то время, а если повезёт и хватит сообразительности, то и наняться к какому-нибудь проезжему купцу служкой, предварительно приведя себя в порядок, вымывшись и купив более-менее сносную одежду.

А к зеркалу тем временем приблизился ещё один любитель лёгкой наживы – мужчина средних лет, являющийся, должно быть, либо владельцем приносящих богатые урожаи плантаций, либо преуспевающим дельцом; говоря проще, кем-то из местного «высшего слоя». Мужчина был таким же провинциальным, как и всё здесь, даже воздух, но явно пытался всем своим видом показать, что он отличается от своих сограждан, а потому во всём был чрезмерен: слишком большим количеством перстней на слишком толстых пальцах, слишком заметным животом, с трудом спрятанным под слишком привлекающими взгляд одеждами, слишком презрительным взглядом слишком поросячьих глаз… Но всё это чрезмерное исчезало без следа, стоило только перевести взгляд с толстого мужчины на его же отражение в зеркале: упитанный мальчонка лет пяти, розовый, взъерошенный, с ручонками столь пухлыми, что они казались в локтях и запястьях перевязанными нитками, с надутыми губами, стоял по ту сторону стекла, ковыряясь толстым пальцем в носу, капризно щуря мелкие глазёнки и порываясь то нагло потыкать в кого-то испачканным пальцем, то зареветь без всякой причины. Секунды на три над толпой зевак воцарилась абсолютная тишина, которая по истечении этого времени взорвалась хохотом, улюлюканьем и издёвками над толстым господином, коий тут же, покраснев от смеси ярости и невольного стыда, если сие чувство хоть в некой мере было ему знакомо, поспешил прочь, неумело пытаясь двигаться быстро, а оттого став ещё более смешным.

За следующие минуты к зеркалу рискнули подойти ещё несколько любопытных и желающих получить главный приз, однако никто не смог отразиться в зеркале неизменным, оно всегда показывало в той или иной мере другого человека. Всё это время владелец аттракциона едва заметно улыбался в усы, подкручивая один из них пальцами правой руки, а левой легко опираясь на тяжёлую раму зеркала. На его лице не отражалось ни единой эмоции, кроме абсолютного неудивления увиденным – так, словно он заранее мог предугадать, каким именно покажется в зеркале новый подошедший к нему любитель лёгких способов разбогатеть. Впрочем, мне эта способность господина предугадывать отражения отнюдь не показалась чем-то из ряда вон выходящим. Должно быть, он сумел прочесть это в моих глазах, когда, очередной раз скользя взглядом по толпе, надолго остановился на мне. Из-под густых седеющих усов проницательного владельца аттракциона мгновенно исчезло подобие и без того едва заметной улыбки, он с минуту просто смотрел на меня, не обращая внимания на толпу, а потом снова заскользил взглядом по зевакам, перед этим еле видно мне кивнув – всего лишь лёгкий наклон головы, на который вряд ли обратил внимание кто-либо, кроме меня и, возможно, Джабира.

Развернувшись, я покинул толпу, не оглядываясь, и уже спустя четверть часа приблизился к той самой таверне, где остановился на ночлег. Отставший слуга догнал меня в начале нужной улицы, несколько мгновений молча изучал выражение моего лица, после чего всё-таки заговорил:
- Господин мой, тебя не заинтересовало Зеркало Истины? – услышав же в ответ, что оно привлекло моё внимание, Джабир непонимающе пожал плечами. – Тогда почему ты не захотел взглянуть на своё отражение? Ведь именно мой господин мог бы отразиться в нём таким, каков есть.
- Ты ошибаешься, - усмехнулся я, неторопливо продолжая подниматься по улице. – Отражение было бы совсем не похоже на того меня, какого ты видишь. Я знаю, каким бы оно было. Именно поэтому и не захотел приближаться к Зеркалу. Боюсь, далеко не все зеваки правильно поняли бы и объяснили некоторые детали облика моего отражения.
- Но мой господин всегда утверждал, что стремится видеть и говорить только истину, даже если она может не устраивать людей! Неужели это было ложью? – Джабир нарисовал бровями кривую линию, вопросительно их изогнув.
- Нет.
Слуга непонимающе моргнул, ещё пристальнее вглядываясь в моё лицо. Я остановился, посмотрев в его вопрошающие глаза, и с улыбкой произнёс:
- Все мы на самом деле далеко не такие, какими нас видят даже самые близкие друзья. Надо принимать это явление, как мы принимаем, что солнце садится на Западе, зимой в некоторых странах с неба падает снег, а люди однажды умирают. Быть внутри себя не совсем таким, каким кажешься окружающим, и порою носить на лице какую-то маску, - ещё не значит лгать себе или другим. Ложью было бы отрицать, что ты никогда ничего не скрываешь. Ложью было бы утверждать, что ты всегда таков, каким тебя видят. Ложью было бы самому верить, что не таишь внутри себя нечто, что по каким-то причинам не желаешь показать. Важно, понимая, что в глубине ты отличаешься от своего видимого образа, не лгать себе, отказываясь от этого знания, и уметь принимать себя таким, каков ты есть. Ибо нет лжи худшей, чем ложь самому себе, в которую ты сам веришь.
Джабир долго молчал, не отводя взгляда и словно пытаясь сквозь мои тёмные глаза увидеть то самое, что было сокрыто от него все те несколько лет, которые он провёл рядом со мной, путешествуя из одной части света в другую. Я не торопил его, всё так же стоя невдалеке от таверны, но пока не делая шагов, чтобы приблизиться к ней или, наоборот, уйти прочь. Прошло ещё несколько минут, прежде чем слуга, словно решив для себя что-то важное, встрепенулся и спросил негромко:
- Мой господин сказал, что знает, каким было бы его отражение в Зеркале Истины?
- Да, - просто кивнул я, уже зная, какой следующий вопрос задаст Джабир.
- И каким же?

Я глубоко вдохнул, чуть прикрыв глаза, и коснулся кончиками пальцев висков Джабира, мысленно возвращаясь к нескольким картинам из моей прошлой жизни, протекавшей ещё до того, как я встретил своего будущего слугу на арабском чёрном рынке и выкупил у хозяина за несколько жалких монет. Он не удивился моему жесту, когда я только потянулся к его вискам: слуга давно знал, что я отличаюсь от других людей. Я сам сказал ему об этом, прежде чем согласился принять на службу, - ещё там, на его родине, освободив от рабского ошейника и выслушав просьбу взять с собой. Я не стремился показать ему всё – да это было бы невозможно, - но некоторые события, коим сам я по тем или иным причинам придавал большое значение, утаивать не стал. Джабир не поднимал веки ещё спустя несколько секунд после того, как я закончил пролистывать перед его мысленным взором страницы книг собственной жизни. Глядя на слугу, я с интересом ждал, какова будет его реакция, услышит ли он мои слова о лжи самому себе, предпочтёт ли увидеть правду или отступит, не принимая ни настоящего меня, ни себя, который в глубине души давно понимал, что истина, а что вымысел.
Слуга моргнул, ещё одно мгновение глядел на меня затуманенным взором, после чего, словно встрепенувшись, отправился вслед за мной в таверну. Уже когда я приблизился к входной двери, он негромко окликнул меня. Я остановился, не оглядываясь на Джабира.
- Господин, каким было бы твоё отражение в Зеркале Истины? – в спину мне спросил слуга, и в этот момент я понял, что он уже сделал свой выбор, остановившись на самом простом.
- Мои руки были бы в крови, - просто ответил я и скрылся за дверью, зная, что Джабир не последует за мной, предпочтя остаться в счастливом лже-неведении. Я тоже давно сделал свой выбор, ещё задолго до того, как мой бывший слуга появился на свет. Завтра мне предстояло отправиться в путь уже одному.
…Нет лжи худшей, чем ложь самому себе, в которую ты сам веришь.


@темы: XVIII, Маски, Мужчины, Фрагменты

19:23 

Signora Oscuro. 21 июля 1752. Побережье Неаполя, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
На побережье в это время было совершенно пустынно и тихо, только море, потемневшее после не так давно утихшей грозы, с тихим шелестом несло волны к берегу, чтобы, скользнув по глади влажного песка, вернуть их обратно в свои объятия, а уже через мгновение повторить этот бесконечный танец. Южные ночи являются на смену дню совершенно неожиданно, но когда приходит время им отступать, борются с ранним светом изо всех сил, до последнего мгновения не желая делать шаг назад и отдавать мир во власть утра. И прежде чем над горизонтом и бесконечным морским простором поднимется край алеющего солнца, ночь успеет смениться предутренними сумерками, которые медленно посветлеют, прежде чем, скрепя сердце, наконец-то отступить.
Солнце только показалось над синевой моря, окрасив светлеющее небо в богатую палитру самых разных красок, пустив по волнам блики и чётко очертив фигуру замершей на берегу женщины. Она стояла лицом к морю, чуть приподняв лицо навстречу просыпающимся солнечным лучам, пока ещё несмелым и осторожным, бережно касающимся светлой кожи ничем не скрытого лица, плеч, складок платья, которое теперь, при свете, не казалось уже таким тёмным, как несколько часов назад в кабинете, - цвета богатого бургундского вина с шитьём золотой нитью, чуть более открытого, чем было принято нынче в высшем свете. Signora Oscuro отвела не спрятанные под тканью перчаток белокожие руки за спину и придерживала ими тёмную ткань – вуаль, минутой ранее сорванную с головы и теперь ненужным лоскутом волнующуюся под порывами ветра, ещё не успевшего успокоиться после грозы. По длинным волосам женщины, едва ли удерживаемым простой лентой и так и норовящим улететь куда-то вместе с ветром, скользили солнечные лучи, окрашивая их в золотисто-янтарный цвет.
Она стояла так, неподвижно, глядя куда-то в море и на солнце, и только ветер играл с тканью платья, волосами и тонкотканым китайским шарфом, повязанным на шее женщины.

Звук шагов сперва сливался с шелестом морских волн, но по мере приближения обрёл собственное звучание, и когда мужчина замер за её спиной, Signora Oscuro уже знала, что он там. Несколько секунд она всё ещё стояла, подставляя лицо прохладным поцелуям ветра и мелким солёным брызгам, чуть сжав в дрогнувших пальцах тёмный лоскут вуали, потом сделала глубокий вдох и медленно, как будто погружённая на океанское дно, повернулась. Ветер участливо отвёл с чуть бледного лица и выразительных губ, нижняя из которых была слегка закушена, несколько каштаново-рыжих прядей, отбросив их в сторону, скользнул в складках китайского шарфика и продолжил свои игрища.
Пока она стояла здесь в ожидании, сеньора успела перебрать в уме несколько самых разных картин этой встречи, но сейчас, впервые за много лет представ перед кем-то не просто безликой синьорой Оскуро, но женщиной, она не могла не испытывать неловкость, и все придуманные ранее и перебранные в уме картины, фразы и жесты поблекли и показались глупыми и неуместными. Поэтому женщина просто подняла на маркиза внимательный взгляд серо-зелёных глаз, в которых, впервые так отчётливо видимых, в это мгновение отражалось немыслимое число самых разных чувств – нерешительность, неловкость, смущение, ожидание. Боязнь. И сверкнувшая в самой глубине непонятная надежда. «О небеса, пусть только не молчит… Только не молчит...»


@темы: XVIII, Женщины, Италия, Фрагменты

18:24 

Огюст де Нуарэ. 5 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Когда-то я привёз из Африки невиданный в Старом Свете цветок, который жители той местности, откуда он был родом, называли «звездой отчаяния». Я помню три из едва ли не десятка легенд, объясняющих природу этого имени, но сейчас думаю не о них. Мне говорили, что цветок не приживётся под куда менее тёплым солнцем Франции. Прижился. И расцвёл. Пусть не в тот же год, а на следующий, но выдюжил, привык к прохладе и даже не погиб зимою. Научился жить в изменившихся условиях.
Так и люди: однажды вынужденные принять условия игры, они приспосабливаются, порой изменяясь до неузнаваемости, привыкают быть не такими, каковыми произвела их на свет мать Природа, надевают на лица маски, куда более соответствующие окружающим условиям, нежели истинные лица. Или – под влиянием тех или иных событий.
Когда же на кожу нанесён грим, нельзя менять выражение лица: грим потрескается, осыплется – и конец умело подобранной маске. Прости, Порция, друг мой, я слишком привык к маске по имени «сама невозмутимость». Слишком давно я её ношу. Я ведь само совершенство, помнишь?..


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

17:35 

Огюст де Нуарэ. 2 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись на французском языке.

…Не то чтобы я плохо переносил великосветские приёмы и подобные сегодняшнему торжества, но частое посещение таких мероприятий нагоняет на меня тоску, а сами они с каждым разом кажутся всё более скучными и однообразными. Вскоре начинаешь отмечать лишь то, по какой традиции хозяева велят сервировать стол, да и то лишь по той причине, что нужно выбирать желаемое блюдо, пока или если его не унесли. Лица сливаются в сплошное цветовое пятно, порой излишне яркое и дурно пахнущее, иногда взрывающееся разнородными звуками, но неизменно непроглядное: не отличить одного пятна от другого, не понять, кто из этих клякс представленная мне мадемуазель, а кто – её якобы тайный воздыхатель. Сегодняшний вечер не исключение, и я бы предпочёл вежливо отказаться от приглашения, если бы не уважение к памяти отца, которого я до его смерти не навещал три года, да желание хотя бы увидеть (теперь уже только увидеть) мадемуазель, о которой он так много рассказывал в своих длинных воспитательных беседах. Даже сейчас не могу вспоминать о них без улыбки. Итак, многоцветное пятно, как и всегда. Боюсь, я половины лиц и имён не вспомню уже завтра, да мне и без надобности. Исключения? Месье Випера и эль капитано де Вега, этот la oveja negra, донна Инкогнита и… И, пожалуй, всё. Глядя на хозяйку дома, вновь вспоминал отца и мысленно улыбался. Мне никогда не понять ни его стремления не покидать родовое гнездо на долгий срок, эту многолетнюю привязанность к одному месту, словно весь мир вертится вокруг поместья, а за его пределами находится великое ничто; ни странную дружбу с месье Порпорино, которая была удивительно крепка (доказательством тому служит уже одно то, что если отец и покидал Францию, то лишь для визита к итальянцу), и при этом более чем нежное отношение к его жене. Более чем нежное. Будет весьма любопытно побеседовать с ней позже, право слово, любопытно…


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

19:23 

Огюст де Нуарэ. 1752. Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись на итальянском языке.

Сонет.
(Фр. Кр-ни.)

Как певчий чиж стыдливо замолкает,
Услышав ночью голос соловьиный;
Как звёздный свет на небе тёмном гаснет,
Соперничать не в силах с ярким взором;

Как летний зной послушно исчезает,
Когда приходит царственная осень;
Как нежный лютик поникает скромно
В соседстве с королевой флоры розой;

Так женщины с полотен Рафаэля
От томных твоих взглядов глаза прячут:
Завидуют, соперничать не в силах
Своей невинностью с твоею страстью.

Они тобой восхищены, Мадонна!
И презирают тебя, дочь порока.


@темы: Art, Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

00:08 

Огюст де Нуарэ. 4 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
4 июля, 00:05.

Море – спасение. Единственное и неповторимое. Скрывает, смывает, утаскивает вслед за волнами всё то, что не хочется оставлять. Сохраняется в памяти вкус соли, вина и горечи. Той самой, что, как водится, куда лучше приторной сладости. Готовая к прыжку гадюка бросилась на камень? Что случится, коли под валуном окажется другая змея, тоже желающая поохотиться? Песок в волосах, но я жду продолжения.

4 июля, 15:35.

Мой отец, когда он ещё был жив, гордился тем, что, несмотря на его значительное место в ряду приближённых к королю персон, он так и не нажил себе врагов. Во всяком случае таких, которые грозили бы ему чем-то большим, нежели произнесённый за спиной дурной отзыв о его персоне. Я же всегда придерживался мнения о том, что человек, у которого нет ни одного врага, не может иметь и друзей. Не случайных знакомых, с которыми можно выпить вина в захолустном трактире, а именно тех, кому без малейшего страха можно доверить оборонять свою спину во время неравного боя.
Друзьям простительна слабость: в таких случаях их можно поддержать. Друзьям простительны невнимательность, неосторожность и даже некоторая наивность: можно стать им опорой. Враг должен быть совершенством. Иначе он перестаёт являться врагом, превращаясь во всего лишь досадное недоразумение на пути к цели. Враг должен быть совершенством, чтобы вражда с ним была не просто одним из жизненных эпизодов, но величайшим событием. Врагов я предпочитаю выбирать сам.
Мне отчего-то пришлась по душе змея с блестящей чешуёй, хотя существует множество причин для рождения абсолютно противоположного чувства. Я бы хотел видеть подобного человека своим врагом и, кажется, уже на полпути к этому. Вот только на этот раз выбор возможного врага обусловлен отнюдь не моим желанием, но чем-то много большим, тем, что сильнее меня самого.
Быть может, в конце этой истории я назову себя глупцом.

4 июля, 18:10.

Лучший способ избавиться от врага - сделать его другом. И разумеется, успеть это сделать до того, как он решит пустить тебе кровь.
Итак, заполучить врага я уже успел. Вот только с процессом перехода его в ранг друзей могут выйти некоторые затруднения…


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

17:19 

Огюст де Нуарэ. 3 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись на французском языке.

Я живу в удивительное время. Когда-нибудь, десятки и сотни лет спустя, неведомые мне будущие историки и исследователи психологии людей моего века, полагаю, напишут что-либо сродни следующим строкам: «то были необычные времена, невероятным образом сочетающие в себе воспевание нравственности и незапятнанности – и абсолютное падение нравов среди титулованных особ». Но поражает не это, ибо пороками и искусами меня удивить сложно. Поражает, как в подобных условиях на свете всё ещё могут появляться люди столь невинные, что даже столкнувшись нос к носу с лучшими образцами пороков, они не только не пытаются обезопасить себя от них, но и сами идут им навстречу. Из-за непонимания самого факта или истовой веры в то, что некоторые разумные грани существуют у любого человека? Ложная вера, иногда – не существуют. И я почти не солгал наивному дитя с испуганными и одновременно алчущими глазами. Когда-то я сам был подобен ему, однако мне в те времена было не двадцать лет, а вдвое меньше. Кто сказал, что в наш совершенный век в возрасте двадцати лет мальчик уже становится мужем? Глядя на сий образец творчества божьего, я невольно сомневаюсь в этом утверждении. Кареокий ангел, снизошедший на грешную землю и впервые увидевший, что являет собою запретное господом прелюбодеяние. Озаглавлю сегодняшнее утро «Искушение св. Козимо». Я проявил не жестокость, но жёсткость. Пусть моя жёсткость поможет ему задуматься, дабы избежать иной жестокости.
Стремясь к добру, порой приходится идти недобрыми путями. Благо бы, принесло хоть малую пользу.


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

23:03 

Огюст де Нуарэ. 3 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись на итальянском языке.

Del Arte.
(V.C.)

Пока ещё сокрыта сцена
Под занавеса тёмной тайной.
«Спектакль будет?» - «Непременно!»
Внимание, мы начинаем…

Прекрасной грустной Коломбине
Покоя не дают печали:
Она поникла в паутине
Из нитей, что ей руки сжали.

У Арлекина сложный вечер,
Он столько масок перемерял:
«Как интересно!», «чудный вечер»,
«Я рад» и даже «я вам верю».

Марионетка встрепенулась –
Изящный жест, взгляд с поволокой.
И море, пенясь и волнуясь,
Поцеловало её ноги.

«Ах! - Арлекин за грудь схватился,
Свою дубинку в пыль роняя.
- Богиня, фея, нет – царица!
Побудь со мною, умоляю!»

И закружилась Коломбина
Под тихий плеск морских оваций
С посерьёзневшим Арлекино
В чарующе прекрасном танце…

Как действо дальше развернётся?
Возможно, будет всё прекрасно;
И Коломбина рассмеётся,
Вмиг сняв с лица печали маску.

А может, с дерзким Арлекино
Они театр сжечь посмеют,
Уйдут вдвоём навстречу миру
И будут жить. Кто как сумеет.

Или всё сложится иначе,
И, повинуясь кукловоду,
Вдруг Коломбина с тихим плачем
Закончит акт своим уходом.

Но скроет занавес старинный
Финал печальной этой сказки:
Умалишённых Коломбину
С Пьеро под Арлекина маской.


@темы: Art, Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

16:12 

Огюст де Нуарэ. 4 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись из путевого дневника. Французский язык.

Как тонкокрылый мотылёк летит на яростное пламя,
Дабы обжечься, но опять к нему парить, чтоб вспыхнуть сразу, -
Нежданно так мой тёмный дух, что очарован светлой вами,
Готов к безумствам, хоть тому противится циничный разум.


@темы: Art, Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

18:50 

Огюст де Нуарэ. 3 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись из путевого дневника. Французский язык.

Самым сильным и порой непобедимым врагом человека может быть только он сам. В особенности, если он не знает, чего от себя ожидать.
Впору цитировать Франсуа Вийона:
«Я знаю, как на мед садятся мухи,
Я знаю смерть, что рыщет, все губя,
Я знаю книги, истины и слухи,
Я знаю все, но только не себя
».
Однажды, должно быть, встану у зеркала, взгляну на своё отражение, но не смогу узнать лица. Маска, я тебя знаю? Откуда ты взялась и почему я не помню, когда надел тебя на своё лицо?..


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

14:07 

Огюст де Нуарэ. 2 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Мужчина мягко улыбнулся, мгновение помолчал, глядя в никуда, словно пытался найти необходимую для повествования волну – звук, чувство, аромат… Когда герцог заговорил, гляда на девушку и изредка одаривая взглядом её отца, его голос изменился, приобретя чуть сказочные ноты, которые помогали создавать словесный витраж истории.

- «В некой далёкой восточной стране много десятилетий, а возможно, и столетий назад правил султан, прославившийся своей мудростью и тем, что в годы его правления никто из подданных не знал голода, нужды и страданий. Когда у султана родилась дочь, к правителю явился его доверенный советник, которого сам султан всегда называл колдуном и к чьему мнению неизменно прислушивался. И сказал колдун, что больше не будет у султана других детей, а потому ему нужно решить, кто станет следующим правителем, ведь не было у султана сына, который мог бы по праву нести венец власти после отца. Тогда решил мудрый султан, что наречёт он своим преемником будущего супруга дочери, когда та повзрослеет и придёт пора дать согласие на её брак с достойным мужем.

Когда луноликая Аль-Зархиль встретила весну своей молодости, султан объявил на все стороны света, что отдаст дочь замуж за достойного человека, который был бы достаточно добр, красив и молод, чтобы сделать Аль-Зархиль счастливой, и в то же время благороден, мудр и зрел, чтобы нести бремя власти. Многие благородные мужи приезжали в город и приходили к султану, чтобы просить руки его дочери, но один был не в меру алчен, второй – слишком глуп, третий оказался старше самого султана, четвёртый смотрел не на невесту, а на её драгоценные украшения, да и все остальные женихи так или иначе разочаровывали султана. Но вот пред ним появился молодой мужчина с ясными глазами и взором прямым, честным и не по годам мудрым. Он держался с достоинством человека благородной крови, хотя одет был пусть и красиво, но всё же не так богато, как другие приезжие. Молодой человек в беседе с султаном показал недюжиный ум, знание всех возможных бед, что могли грозить стране, любовь к этой земле, честность и, что было ещё важнее, он с нежностью и улыбкой смотрел на дочь султана. Правителю он приглянулся, а луноликая Аль-Зархиль и не скрывала, что с первого взгляда отдала своё сердце молодому незнакомцу.

Но когда спросил султан, сыном какого правителя является юноша и откуда прибыл он, молодой человек поднял глаза на старика и сказал: «Я пришёл к тебе, владыка, из западной части твоего города. Я не сын правителя, хотя любой из них желал бы обладать теми богатствами, которые я каждый день держу в руках. Я ювелир». Огорчился султан и велел юноше покинуть дворец, потому что не желал он позволить своей дочери выйти замуж за простолюдина и, более того, наречь его своим преемником. И как ни просила печальная Аль-Зархиль, как ни убеждал повелителя колдун и верный советник, посчитавший молодого человека достойным преемником, а всё же султан был непреклонен. «Я уйду, владыка, - сказал ювелир. – Но однажды я вернусь. Когда я стану достоин твоей милости, когда обрету те богатства, которых, по-твоему, мне недостаёт, я снова приду к тебе, чтобы забрать свою возлюбленную. Дай мне три года, владыка, и я вернусь благородным мужем, чтобы по праву стать супругом Аль-Зархиль и твоим преемником». Повелитель согласился, хотя в глубине души, конечно, даже и не думал ждать так долго: он был уже далеко не молод и желал обрести преемника до той поры, пока его время ещё не истекло. Но ювелир поверил султану, ибо судил людей по своему образу, а ложь ему была чужда. А султан уже через несколько месяцев выдал дочь замуж за сына правителя соседних земель, не слушая просьб Аль-Зархиль подождать ювелира, её слёз и причитаний и даже предостережений своего советника.

Ювелир же покинул страну сразу после визита к султану. Он отправился на запад, взяв с собой лишь заплечный мешок, немного монет в кошеле да свой талант. Спустя несколько недель он добрался до некого города, где поразил всех жителей своим умением творить из драгоценных камней и металлов прекрасные вещицы и украшения, каких в тех землях до той поры не видывали. Через несколько месяцев слава о юном создателе красот дошла до самого короля и тот пожелал видеть ювелира при своём дворе. Так и случилось. Больше года юноша создавал для короля великолепные украшения, пока не стал его любимцем, коему позволялось едва ли не то же, что и сыновьям повелителя. Однажды король призвал ювелира к себе и сказал, что мечтает обладать одной женщиной, чья красота околдовала его, но которая не желает становиться фавориткой при живой супруге. Король сказал: «Изготовь ей в подарок украшение столь дивное, чтобы при виде него эта женщина стала моей и забыла обо всём другом. Если ты это сделаешь, я награжу тебя. Я подарю тебе часть своих земель и жалую дворянский титул. Только сделай так, как я хочу». Ювелир исполнил волю правителя, а когда та женщина и впрямь соблазнилась подарком, отдав себя королю, венценосец не забыл о своём обещании: даровал юноше титул.

Спустя два года и десять месяцев после своего отъезда ювелир вернулся на родину в облике богатого вельможи, за которым шёл караван, гружёный диковинами запада, драгоценными каменьями и подарками для той, кого ювелир мечтал назвать своей женой. Но не узнал он своего города, ранее светлого и радостного, звучащего детским смехом и живым гулом базаров, пахнущего благовониями и цветущими садами. Теперь же он представлял собой унылое зрелище: множество нищих, грязные улицы, голодные взгляды людей, ещё недавно бывших счастливыми… Когда же ювелир добрался до дворца султана и предстал перед ним, он увидел дряхлого старика, коим управлял молодой алчный мужчина, бывший к тому же мужем луноликой Аль-Зархиль. «Я вернулся раньше срока, владыка, почему же ты не сдержал своё слово, выдал дочь замуж за другого человека и позволил ему превратить твою прекрасную страну в зловонную клоаку голода и нужды?» - сказал ювелир султану, и старик узнал его, хоть теперь молодой человек выглядел как богатый вельможа, а не простолюдин. Пожалел султан, что действительно не дождался юношу, но поздно было менять что-то. «Признаёшь ли ты, владыка, что дочь твоя была обещана мне и другому отдал её ты не по праву?» - спросил ювелир у старика, и голос его был тихим и глубоким. «Признаю», - вздохнул султан. Ювелир, ничего не ответив, покинул дворец. Но когда на исходе того же дня засыпал султан в своих покоях, его разбудил тихий шум. Но ничего не успел старик ни сказать, ни сделать, потому что ощутил на лице шёлковый платок, пропитанный сонным зельем, и провалился в небытие.

Очнулся султан в незнакомой тёмной комнате. Он возлежал на широкой тахте в окружении мягких подушек, но руки и ноги его были связаны хоть и не до той степени, чтобы причинять боль, но всё же крепко и надёжно. В центре этой комнаты стоял каменный стол, на котором, распятый и прикованный к камню, возлежал его зять. Не успел султан удивиться, как перед ним появился ювелир. «Ты сам признал, владыка, что отдал принадлежащее мне по праву другому. Я верну себе свою возлюбленную и власть, ибо иначе Аль-Зархиль скоро зачахнет от несчастья, а город мой, некогда прекрасный, превратится в прах. Я ведь не требую ничего свыше того, что ты обещал, владыка?» - произнёс ювелир, и султан вынужден был с ним согласиться, хотя в это мгновение он уже боялся данных некогда обещаний. Но молодой человек словно только того и ждал: чтобы султан признал его право. Уже через мгновение он стоял над связанным мужем Аль-Зархиль, и в руке его был кинжал. «Что ты намерен делать?!» - в ужасе вскричал старик. «Нет иного способа избавить возлюбленную мою и страну от этого человека. Но я не просто убью его. Это станет свадебным подарком для Аль-Зархиль и символом моей любви к ней». И ювелир вонзил кинжал в грудь мужчины.
Султан смотрел и не мог поверить: кровь лилась из раны и капала на пол, но, достигнув холодного камня, приглушённо звенела, рассыпаясь в разные стороны мелкими брызгами драгоценных каменьев, красных, как сама кровь. Ювелир бережно собирал капли и ссыпал их в стеклянный сосуд. Когда вся кровь из тела вытекла и превратилась в камни драгоценного граната, молодой человек вновь взял в руки кинжал, вскрыл грудь мёртвого мужчины и вырезал из неё сердце. У султана помутилось в глазах от страха, а когда зрение вновь вернулось к старику, в руках ювелира вместо сердца был уже крупный рубин такого глубокого красного цвета, какого султан никогда не встречал, а ведь его коллекция украшений была более чем богата. Три дня и три ночи работал ювелир без сна, отвлекаясь лишь на то, чтобы поесть самому и покормить султана, который и сам не мог надолго заснуть, пребывая в странном туманном состоянии, лишь в моменты просветления будучи в силах наблюдать за действиями молодого человека. Перед рассветом четвёртого дня ювелир подошёл к султану и сказал: «Я закончил. Я обработал гранаты, рождённые из крови человека, пролившего немало крови моего народа, и придал им форму капель. Я обработал рубин, рождённый из сердца мужчины, который не желал подарить и часть его своей жене, и этот камень станет достойным дополнением к гранатам. Я подарю сделанное из этих камней ожерелье Аль-Зархиль, и когда она станет надевать его, ты, владыка, будешь вспоминать, к чему привело нарушение твоего слова и чего достиг ты, отказав честному, но простолюдину и дав согласие жестокому, но благородных кровей человеку».

Старик глядел на ювелира с горечью. «Станет проклятым это ожерелье, потому как создано оно из смерти и крови, - сказал султан тихо. – Оно принесёт несчастье моей дочери и любой другой женщине, что наденет его». Ювелир долго смотрел на своего будущего тестя, а подом подошёл к столу, поднял с него ожерелье и поднёс его к глазам султана. Охнул старик, увидев такую красоту, и не мог отвести взгляд. Тёмно-красный рубин сверкал в центре ожерелья, а от него рассыпались в разные сороны капли алых гранатов, соединённые меж собой цепью из чистейшего золота, да такой изящной и тонкой, что казалось невозможным, что она может удержать на себе тяжесть камней. «Цепь эта тонка, султан, - сказал ювелир, не отводя взгляда от глаз старика. – Но она прочна и крепка, как моя любовь к твоей дочери. Если бы не было этой цепи, родившейся из моей любви к луноликой Аль-Зархиль, то ожерелье действительно стало бы проклятьем для своей владелицы, но теперь оно будет талисманом для моей жены, для нашей дочери, внучки или другой женщины, которой однажды подарит Аль-Зархиль это украшение».
Так и случилось. Через некоторое время ювелир женился на дочери султана. Много ушло времени на то, чтобы вернуть городу его прежние радость, богатство и красоту, но молодой человек приложил к этому все усилия. Аль-Зархиль была с ним так счастлива, как никогда и не мечтала быть рядом со своим первым мужем, а султан дожил до глубокой старости; до самой смерти оставался он бодр и здоров, лишь иногда взгляд его выдавал глубокую печаль старика: когда дочь надевала гранатовое ожерелье, вечное напоминание султану о том, каким могут последствия нарушенного обещания.

Это ожерелье Аль-Зархиль потом подарила своей невестке, та – сестре, сестра – своей дочери… И каждая женщина, которой преподносили это ожерелье в дар, очень скоро обретала любовь. Гранаты приносят счастье в любви, а рубин усиливает это чувство. Золотая же цепь, что соединяет камни, защищает носительницу ожерелья от злых умыслов, ревности и неверности. Так велик был талант ювелира, что даже спустя многие десятилетия, если не века, ожерелье остаётся не просто украшением».

Герцог отвёл глаза от синьора Порпорино, на которого смотрел последние несколько секунд, и, взглянув на синьорину Паолу, сделал паузу, словно давая образам и символам померкнуть в воображении слушателей. Рядом с де Нуарэ стояли лишь синьор Порпорино и его юная дочь, но сейчас легко было представить герцога на сцене. Мужчина моргнул и мягко улыбнулся девушке.

- Мне оно досталось от дочери некого восточного Паши, которая сбежала из своей страны, чтобы обрести счастье с вольным морским путешественником. Она отдала мне ожерелье в благодарность за помощь в их воссоединении, сказав, что ей талисман больше не нужен, ибо она уже обрела своё счастье. Та сударыня строго наказала мне беречь подарок для особого случая, и теперь, думаю, он настал. Надеюсь, таинственной силы камней достанет для того, чтобы принести вам счастье, синьорина Порпорино. Вы его более чем достойны, как и чистой искренней любви, - добавил герцог уже своим обычным негромким баритоном. – Теперь же я вынужден попрощаться с вами и вновь извиниться, что отнял несколько минут вашего времени, синьорина.
Де Нуарэ поклонился сперва Андреа, потом его дочери, подарив ей на прощание ещё одну едва заметную улыбку, после чего развернулся на каблуках и удалился.


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Италия, Мужчины, Фрагменты

19:33 

Огюст де Нуарэ. 2 июля 1752. Италия, близ Неаполя, вилла "Allegria"

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись из путевого дневника. Французский язык.

Старая мадам Жозефа рассказывала самые удивительные и неповторимые сказки. Вокруг неё непременно собиралась детвора – от сына мельника до меня, сбегавшего из поместья, чтобы прийти в её ветхий домик на краю деревни, - устраивалась вокруг сидящей в своём плетёном и местами дырявом кресле старушки, забывая на некоторое время обо всём, и слушала, слушала её восхитительные сказки. Мало кто их любил, многие боялись. Но внимательно слушали все. Истории мадам Жозефа были куда более жизненными и настоящими, нежели услышанные из других уст сказки, но при этом в них было место и волшебству. В историях мадам Жозефа прекрасные принцессы никогда не отдавали своё сердце шутам, пастушки не выходили замуж за баронов и графов, сын бочара не находил в подвале волшебный горшок с бесконечным запасом золотых монет, а принцы зачастую оказывались трусоваты и не слишком-то умны.

К чему я всё это пишу здесь и сейчас: запомнилась весьма отчётливо, словно это происходило вчера, а не двадцать с небольшим лет назад, одна фраза мадам Жозефа. Помню, я тогда задержался почему-то, уходил самым последним. Она сидела в своём дряхлом, таком же, как она сама, если не больше, плетёном кресле, держа в руках отбелёную ткань, на которой вышивала незнакомый узор. Игла в её сморщенных пальцах дрожала, но неизменно попадала в нужную точку; Жозефа вышивала узор нитью и плела узор из слов, на этот раз – только для меня одного. А потом вдруг сказала: «Есть одно общее правило и для сказок, и для жизни: там, где царит любовь, есть место и для смерти; там же, где любви нет, места для смерти больше вдвойне».


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

14:31 

Огюст де Нуарэ. 1 июля 1752. Италия, близ Неаполя.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись из путевого дневника. Итальянский язык.

Италия всегда поражала меня своим умением привязывать к себе на всю жизнь. Она подобна умелой любовнице, которая, раз за разом спокойно провожая мужчину до двери, прощается с ним, словно в последний раз, будучи при этом уверенной, что он однажды к ней вернётся. Быть может, не завтра, не через неделю или месяц и даже не через год, но когда-нибудь его путь вновь проляжет мимо её порога, и он не найдёт в себе сил отказаться от хотя бы короткого визита, который, вполне вероятно, выльется в длительное посещение.

Италия чарует, она притягивает, подобно самородному магниту; но он – неживое дитя природы, а она – творение рук человеческих. Порой невольно задаюсь вопросом: как эти люди, погрязшие в своих мелочных сворах, во грехе, глупости и нежелании куда-то стремиться, могли сотворить такое великолепие, подлинную жемчужину Европы? Пожалуй, больший трепет я испытывал лишь на Востоке, но там и воздух иной, и люди, и жизнь, и самая суть вещей предстаёт с другого ракурса, требуя, чтобы её рассматривали не через призму европейского мировоззрения, а чистым взором, не замутнённым чуждой моралью, знанием и чувством. Любая страна Востока открывается тебе лишь в том случае, если ты чист и способен принять её истину целиком, не разделяя на понятное и непонятное; Италия распахивает свои объятия для всех и вся. В своих просторах она отыщет место для любого: невинного агнца и демона порока, монахини и прелюбодея, верной жены и содомита, алхимика и врачевателя; даже иудеи здесь чувствуют себя куда комфортнее, нежели где бы то ни было. Я пока не понял, для кого предгазначается Италией Неаполь, который можно либо любить всей душой, либо так же истово ненавидеть, золотой середины не существует…

До виллы Аллегриа добираться верхом меньше получаса, верный Франсуа сделает всё, как я велел, а потому можно позволить себе несколько десятков минут блаженного удовольствия: погрузиться в мягкие объятия тихо колышащейся травы, дышать полной грудью, не боясь захлебнуться приторно-сладким ароматом новых духов (тот парфюмер, что разработал последние модные запахи, видно, лишился обоняния ещё в утробе матери!), глядеть в ослепительно-голубое небо и не думать ни о чём.


@темы: Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

20:17 

Огюст де Нуарэ. 174*. Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Запись из путевого дневника. Итальянский язык.
Ода васильку.
К Порции Пелегрини.

В оранжерее розы расцвели.
И каждый, кто увидит их, - восторжен,
Он взгляд свой восхищённый скрыть не может.
И губы приоткрыты в нервной дрожи, -
В оранжерее розы расцвели.

И солнца свет пред розами померк.
Сгорало в зависти своей светило
К цветущим розам, королевам мира, -
Вот красоты непобедимой сила!
И солнца свет пред розами померк.

Средь роз однажды вырос василёк,
Обласканный небесной синевою.
Но розы, окружив его толпою,
Смеялись над священной простотою.
Средь роз однажды вырос василёк.

Мне василёк милее ярких роз.
Небесный цвет – свободы символ, счастья;
Ему чужды пурпуровый и красный –
Цвета порочных, упоённых властью.
Мне василёк милее ярких роз.

Благослови, о небо, василёк!
Пусть он цветёт на грешной этой почве,
Спасая нас от роз объятий прочных
И простотой – от красоты порочной.
Благослови, о небо, василёк!


@темы: Art, Auguste de Noiret, XVIII, Дневники, Италия, Мужчины

La mascarade

главная