• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: xvi (список заголовков)
01:33 

Амедео Маньяни. 1542 год. Неаполь, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Из всех ощущений первым проснулось обоняние, уловившее лёгкое веяние, которому не было места в пусть и далеко не нищей, но всё же мало чем примечательной комнате. По сравнению с запахом нещадно чадящих свечей этот аромат казался столь же чужеродным, как цветок лилии в пустыне. Вторым очнулся слух, уловивший дивный голос, подобный утренней трели экзотической певчей птицы. И наконец, молодой человек поднял голову - и дал свободу зрению. Сперва Амедео решил, что явившееся к нему светлое создание - плод больного воображения, давно не видевшего ничего, способного вдохновить и побудить к написанию стихов. Потом посчитал, что заснул и увидел необычный сон - один из тех, что когда-то способны были разбудить поэта среди ночи, подтолкнуть в спину, вложить в руку перо и расстелить перед ним бумагу. Но кем или чем бы ни являлся нежданный визитёр, он был прекрасен так, как только могут быть прекрасны мечты, фантазии и грёзы. Амедео восхищённо задержал выдох, не в силах побороть родившийся в его душе восторг. О, он бы мог посвятить этому неземному созданию дюжины сонетов, как Петрарка возносил свою хвалу прекрасной Лауре; и велика ли важность, что пришедший был мужеского пола? Хотя подобными чертами могла обладать даже юная дева - и считалась бы прекраснее любых других. Он мог бы посвятить дюжины сонетов, если бы... если бы был в силах написать хоть что-то.

Достаточно оказалось моргнуть, чтобы увидеть другого визитёра, и Амедео вновь пережил метания разума от предположения о безумии до желания ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться. Молодой поэт ощущал себя героем пьесы уличного театрика. Вот-вот раздадутся аплодисменты, улюлюканье довольных зрителей, на сцену полетят мелкие монетки - и труппа выйдет на поклон. Таковое ощущение усилилось вдвойне, стоило только второму незваному гостю выступить из сумрачного угла, показываясь в маске. Амедео стоило больших трудов не вскрикнуть удивлённо: когда бы кто-то мог появиться в запертой комнате, кого бы пропустили слуги? Или это странная шутка его покровителя? Попытка пробудить в поэте прежний дар столь странным способом? Недобрая издёвка?

- Какого дьявола?! - воскликнул он, всё-таки вскакивая со своего места и глядя на не по-земному прекрасного юношу со смесью удивления, неверия и... всё же восхищения. Спустя мгновение, невольно сломав в пальцах очередное перо, Амедео резко обернулся к неизвестному в маске, с трудом подавив желание отступить на шаг. - О, Боже!..

Разве мог знать молодой поэт, что обращения следовало бы поменять местами?


@темы: XVI, Италия, Мужчины, Фрагменты

19:32 

Сабира бинт Шариф (Даниэла де Моретто). Осень 1560. Оттоманская Империя, Порта.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Владыка намерен женить одного из своих сыновей - событие, которое, непременно, всколыхнёт Порту и, в особенности, дворец султана. Удивительного в том ничего не было: в конце концов, и Рамиль, и Мунир давно миновали тот возраст, в котором мужи Востока выбирают себе первую жену. Ещё более понятным было то, что Эмин просил именно Сабиру приглядеться к возможной невесте Мунира и попытаться оценить, достойна ли девушка занять место рядом с наследным принцем, готова ли к тем явлениям, что станут неотъемлемой частью жизни жены принца. Сабира и до того, как стала старшей кадын-эфенди, нередко покровительствовала новым девушкам в гареме султана, особенно чужеземкам, для которых оказаться вдали от родины и в слишком чуждом окружении могло быть шокирующим и пугающим – быть может, видела в них себя много лет назад, хотя чаще всего сходства было мало, или попросту сочувствовала лишившимся крыльев свободным птичкам, угодившим пусть и в золотую, но всё же надёжную клетку. Несколько лет назад, после того, как немного ближе узнала султана, женщина иногда обращала его внимание на ту или иную девушку; впрочем, осчастливленным этим событием не было необходимости благодарить кадын-эфенди за это, ведь она не столько помогала жаждущим внимания султана девушкам, сколько самому своему мужу: зная его вкусы, можно было с большей уверенностью догадаться, какая наложница придётся ему по душе. Впрочем, став несколько лет назад старшей, Сабира делала это всё реже: владыка охладел к женщинам и выбирал новую наложницу на ночь, наверное, не столько из-за желания, сколько потому, что это было ожидаемо и принято задолго до появления на свет его самого, его отца или деда. Но она хотя бы могла позаботиться о том, чтобы ни одна из этих девушек ничем не напомнила бы владыке покойную Малику… Знал ли об этом султан, догадывался или попросту не обращал внимания – итальянка о том не ведала, однако когда речь заходила о женщинах в стенах дворца султана, он всегда мог узнать что-то у своей старшей кадын-эфенди, а ей, в свою очередь, почти всегда было что ему ответить. Поэтому просьба Эмина была для женщины вполне понятной, и она не думала, что выполнить её будет сложно. Но сказать об этом Сабира не успела – стук в дверь оборвал едва произнесённое слово, ворвавшись тревожной птицей в шаткий покой, воцарившийся в комнате Эмина ибн Янара. Женщина молча ожидала, пока супругу сообщали какие-то вести, но и потом не успела – да, пожалуй, теперь и не могла бы – сказать хоть что-то… такая ярость полыхнула во взгляде султана, что кадын-эфенди невольно посочувствовала тому неизвестному, на кого было обращено столь неудержимое пламя.

Она молча склонила голову, услышав повеление султана дождаться его здесь и не пытаться ничего узнать. Слова были неуместны и не нужны, Сабира сомневалась, что султан услышал бы что-то, даже если бы она произнесла. За Эмином затворилась дверь, и женщина, ещё мгновение постояв посреди покоев султана, словно пытаясь услышать сквозь тяжёлые двери и обилие гардин удаляющиеся шаги, направилась к окну, устроившись на подушках и глядя, как постепенно всё больше светлеет небо, переставшее наконец лить слёзы. Итальянка опустила ресницы, загоняя прочь поднявшуюся было из глубин души гордость, яро сопротивляющуюся приказу, в какой бы спокойной форме он не был высказан. Сколько лет прошло, а она не изменилась – всё так же противилась невольническому положению, всё так же бунтовала и проявляла недовольство… в глубине души, ни единой черточкой лица, ни одним жестом или звуком голоса не показывая то, что скрывалось под ликом спокойствия и холодности. Fredo di mano, caldo di cuore, этому учила её мать, и урок пришёлся к месту не только в далёкой родной Италии, но и здесь, в Порте. Пусть в твоём сердце полыхает безудержное пламя, но руки должны оставаться холодными. Как и разум, - это уже добавила сама Сабира, и ни разу не отступила от созданного самой собой правила, позволяя себе лишь расправлять плечи, держать голову высоко поднятой и хранить во взгляде достоинство. Настоящий характер итальянки знал пожалуй, только супруг, но даже он видел его проявления в редкие моменты близости, когда она могла позволить себе быть не кадын-эфенди, а просто женщиной. Но такое случалось давно, а сейчас и вовсе было не ко времени и не к месту.

Что-то произошло, и это недоброе что-то вызвало во всегда уверенно сдержанном мужчине волну гнева, и хоть Эмин не позволил бы себе как-то излить этот гнев на Сабиру, женщина была уверена: эта волна способна смести на своём пути всё и вся. Поэтому высказанное в таком состоянии повеление не пытаться ничего узнать кадын-эфенди даже и не думала нарушать, хотя, признавалась она сама себе, неудержимо тянуло понять, что же снова произошло. И в стремлении этом мало было от любопытства кошки, перед которой заперли мышиную нору, в женщине говорило искреннее беспокойство, ставшее видимо, верным спутником со дня вчерашнего и на неизвестный ей пока срок.

Что-то случилось, но узнать о том она могла лишь у султана, когда он вернётся и если сочтёт нужным поведать жене. Сабире оставалось только ждать. Самое тяжкое и ненавистное действо для просящего милостыню, осуждённого на казнь… и женщины.


@темы: XVI, Женщины, Оттоманская Империя, Фрагменты

21:05 

Сабира бинт Шариф (Даниэла де Моретто). Осень 1560. Оттоманская Империя, Порта.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Покинув покои султана, Сабира намеревалась вернуться к себе, но, не дойдя даже до поворота к женской части дворца, замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Разговор с султаном оставил после себя недобрый осадок, а перед мысленным взором неспешно и неотвратимо расходились круги от брошенного в пруд камня. Кликнув ближайшую служанку, она велела ей найти покои Захиры бинт Атмаджа и оставить приставленным к гостье служанкам приглашение отведать завтрак в личных покоях старшей кадын-эфенди. Только что рассвело, и у женщины ещё оставалось время до того часа, когда можно было ожидать прихода потенциальной невесты Мунира ибн Янара. А значит, она могла немного (или даже основательно) свернуть на своём пути.
Расположение покоев принца Сабира знала, хотя внутри никогда не оказывалась – не было необходимости да и не приглашал её туда никто. Она мысленно усмехнулась, одёрнув себя: вот уж было бы странно услышать от Рамиля или Мунира пожелание испить совместно зелёного чаю, сидя у окна и встречая закат. Несмотря на особое положение, созданное для своей кадын-эфенди султаном, Сабира никогда не забывала, кем она была все те годы до того, как он выбрал её старшей женой. Зато теперь, благодаря этому особому статусу, шаткому и надёжному одновременно, она могла позволить себе многое из того, о чём не осмелилась бы и подумать ни одна из женщин гарема.
Например, явиться к покоям принца Рамиля и пожелать войти, велев своим охранникам ждать снаружи. Те послушно вытянулись у стен рядом с такими же изваяниями, но уже приставленными к наследному принцу. Впрочем, лица последних выражали некоторую степень озабоченности, которая прорвалась, когда Сабира попыталась войти, в упоминании запрета халифа, который не велел никого пускать в покои сына.
- Разве Светлейший сказал «никому, в том числе старшей кадын-эфенди»? – они не видели её лица, но даже в голосе могли услышать лёгкую улыбку. Сабира редко пользовалась тем особым положением, в которое возвёл её супруг, но, пожалуй, настал тот редкий случай, когда она готова была это сделать. Охранники вынуждены были признать, что в запрете не звучало её имя, на что женщина заметила: - Что ж, тогда, должно быть, повеление владыки правоверных не распространяется на его послушную старшую жену. Или мне следует пойти к Светлейшему и, оторвав от утренней молитвы, просить, чтобы он уточнил для вас значение его слов?
Мало кто во дворце не знал, что Сабире султан позволял многие вольности, недопустимые для других женщин, да и беспокоить султана никто из охраны не решился бы, поэтому, подстегиваемые уверенным взглядом кадын-эфенди, они, ещё мгновение помедлив, всё же впустили её внутрь, спешно притворив за спиной вошедшей дверь. Должно быть, на всякий случай.
В комнате ещё не успели прибраться – видимо, было не до того, пытались вернуть Рамилю покинувшую было принца жизнь, - а потому следы ночного хаоса нет-нет да бросались в глаза. Лекарь, должно быть, недавно ушёл, потому что никого лишнего в покоях не было, и Сабира позволила себе немного расслабить напряжённые плечи, когда сделала несколько шагов к постели принца. С минуту она стояла в ногах ложа, прислушиваясь к беспокойному дыханию молодого мужчины и ища на лице и теле последствия того, что случилось недавно. Он был бледен, слишком бледен… И в комнате витал запах близко подошедшей беды. Не к месту подумалось, что скоро, как только принц немного придёт в себя, сюда набегут слуги с жаровнями-курительницами и начнут заполнять пространство удушливыми восточными ароматами, к которым она так и не смогла привыкнуть, пожалуй, ничуть не меньше, чем к тем запахам, кои царили на женской половине дворца и коих она так старательно избегала. Кадын-эфенди отмахнулась от ненужных и неважных сейчас мыслей и сделала ещё несколько тихих шагов, обходя одр принца. Помедлила миг – и присела на ложе, сверху вниз глядя на болезненное лицо не то спящего, не то находящегося в беспамятстве Рамиля.
«Как же похож на неё… - невольно подумала Сабира, узнавая в чертах принца не столько лицо отца, сколько матери. – Как же ты на неё похож…»
Кадын-эфенди столько месяцев старалась оградить султана от всех мало-мальски похожих на Малику наложниц, но всё это изначально было зря. Живое напоминание о не столь давнем горе постоянно находилось рядом с халифом. Немудрено, что Эмин выделял именно его среди других своих сыновей. Хотя, конечно, не только и не столько за это, мысленно поправилась Сабира. И всё же печально, что сын, на которого султан, хоть и не признавался в том, возлагал свои надежды, так разочаровал его. И вдвойне печально, что юноша пытался убить себя. У этой монеты были две стороны. Одна шептала Сабире, что такой поступок недостоин мужчины и сына такого отца, каким был Эмин. Другая наполняла сердце искренним, но без примеси унизительной жалости, сочувствием.
Рамиль был младше её совсем немного, даже меньше, чем та разница, что отделяла кадын-эфенди от супруга, но, глядя на молодого мужчину сейчас, она не могла испытывать ничего, кроме странной и мало знакомой, но такой сильной материнской нежности и сострадания.
«Бедный мальчик…» Повинуясь невольному порыву, Сабира протянула ладонь и самыми кончиками пальцев, не касаясь кожи Рамиля, отвела с его лба упавшую на глаза прядь.
- Да позаботится о тебе твой господь, - едва слышно прошептала она по-итальянски, бесшумно встала и так же тихо покинула покои принца Рамиля.


@темы: XVI, Женщины, Оттоманская Империя, Фрагменты

18:53 

Сабира бинт Шариф (Даниэла де Моретто). Июнь 1540. Италия, пригород Венеции.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum; adveniat reginum tuum; fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra, - хорошо поставленным голосом пропел падре и продолжил уже чуть тише, слушая, как его юная подопечная вторит ему, мелодично проговаривая слова молитвы.
Падре Чинелли, не прерывая негромкого моления, благостно улыбнулся, глядя на девочку, которая выглядела очень одухотворённо и возвышенно: в скромном светло-кремовом платьице, с волосами, не уложенными по последней неаполитанской моде валиком надо лбом, но убранным на затылке, с головою, покрытой ажурной тканью, как и положено невинной деве, возносящей благодарность Господу за новый день, освящённый милостию его. Юная синьорита графиня трогательно сложила хрупкие ладошки, опустила очаровательную головку и послушно повторяла за священником положенные слова молитвы, ни разу не сбившись. Сущий ангел на земле…
- Panem nostrum quotidianum da nobis nodie; et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris, - Даниэла исподтишка бросила на падре быстрый зоркий взгляд и, убедившись, что тот в религиозном одухотворении опустил веки, скосила глаза в сторону окна, не прерывая мерного течения молитвы.
Оттуда только что послышался стук копыт и чьи-то голоса. Толком было не разобрать, кому они принадлежали: не то гонцу, принесшему от монарха очередное письмо отцу с благодарностью за последнюю поставку прекрасного вина к праздничному столу, не то соседям, решившим наведаться на утреннее чаепитие к гостеприимной матушке, не то молочнику на его телеге... Возможных вариантов было множество, но девичье сердечко вдруг затрепетало, а разве невинное дитя может обмануться? Значит, она права, и стук копыт принадлежал жеребцу любимого Агостино, иначе просто не может быть! Даниэла не видела его целых шесть месяцев, с тех пор как молодой граф умчался то ли покорять дальние страны, то ли доказывать отцу свою зрелость, то ли просто проматывать жизнь среди вина, опиума и женщин. Но в одиннадцать лет вряд ли можно узреть в долгом отсутствии любимого человека что-то, кроме приключений и подвигов. А как иначе может быть, ведь это же Агостино! Он был старше её на десять лет, но всегда относился как к взрослой, даже если она вела себя совершенно по-детски, даже когда сама это сознавала в полной мере. Дорогой Агостино – Даниэла даже улыбнулась, благо, падре ничего не заметил, увлечённый словами молитвы, - который мог проводить с ней часы своего времени, рассказывая бесконечное множество историй о дальних странах, небывалых чудесах или интересных вещицах из кабинета отца, но в то же время не гнушался сделать тон строгим, если она была неправа. Однако, в отличие от наставниц и учителей, не смотрел на неё свысока, но садился рядом или даже брал её на колени, а потом терпеливо и совершенно серьёзно, как будто взрослой, объяснял Даниэле, в чём именно она оступилась. Наверное, именно поэтому она любила его больше всех.
- …Et ne nos inducas in tentationem; sed libera nos a malo, - продолжил возносить хвалу Господу падре, но в этот момент Даниэла уже совсем отчётливо услышала звук открываемой входной двери, а после него – голос Агостино. Слов было не разобрать, но разве могла она ошибиться и не узнать его? Да никогда!
Даниэла вскочила с колен, ажурный платок упал с головы, открыв волосы - и сразу стало заметно, что казавшаяся скромной причёска на самом деле давно растрепалась. Ещё бы было иначе, если на встречу с падре, привычно слегка опоздав, девочка прибежала сразу после самой настоящей дуэли с младшим братом! Хорошо ещё святой отец не видел прорехи на нижней юбке, а то и вовсе пришёл бы в ужас. Сейчас же он просто удивился, едва успев окликнуть свою подопечную, когда она уже подбегала к двери.
- Куда же вы, дитя моё? – в голосе священника сквозил тихий укор и толика усталости: сколько раз он говорил себе, что эта девочка раз за разом способна вывести его из себя, но каждый раз вновь подкупался невинным взором тёмных глаз и скромной улыбкой на юном личике ангелочка, в душе которого, видимо, скрывался самый настоящий дьяволёнок.
- Ах, простите, падре! – звонко отозвалась юная егоза. – Чуть не забыла! Amen!
- Господь простит, - вздохнул святой отец, крестясь и глядя, как за дверью скрывается край светлого платьица.
Неожиданно девочка заглянула в комнату из-за полуприкрытой двери и громким шёпотом сообщила:
- Он уже простил! - широко улыбнулась, сверкнув тёмными глазами, и, чуть вздёрнув бровки, невинно поинтересовалась: - Неужели на меня можно долго сердиться?
Падре замолчал на вдохе, так и не успев ничего ответить маленькой нахалке, которая уже стучала каблучками где-то в конце коридора. До святого отца донёсся только счастливый девичий возглас «Агостино!», его ответное «Здравствуй, сестрёнка!» и восторженный смех, когда молодой граф подхватил девочку и закружил в объятиях. Пожилой священник только вздохнул, пряча во внутренний карман рясы молитвенник, и направился ко второму выходу, по пути трижды успев передумать, стоит ли говорить почтенному синьору де Моретто о несносном поведении его дочери. Сквозь прозрачную дверь падре Чинелли увидел свою подопечную: юная синьорита, широко улыбаясь, держала за руку своего брата, тёмные глаза горели, на красивом личике сияло искреннее счастье, и маленький дьяволёнок до того походил на ангела, что падре и сам невольно заулыбался.
Нет, он ничего не скажет её отцу. И даже забудет о том, что намеревался это сделать. И уже не вспомнит... по меньшей мере, до следующей попытки заставить синьориту Даниэлу читать «Salve Regina».


@темы: Фрагменты, Италия, Женщины, XVI

La mascarade

главная