• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: sibilla (список заголовков)
22:32 

Сибилла.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Твоё время подобно воде, стремительному горному потоку, несущемуся с вершин к подножию с невообразимой скоростью, сметающему всё на своём пути, слишком быстрому, чтобы можно было удержаться на плаву. Это они, люди-рыбы, рождённые и живущие в воде, могут существовать в её потоке, не боясь однажды оказаться не в силах побороть течение: они движутся вперёд, вода подталкивает их, несёт сквозь дни, месяцы и годы, и людям остаётся лишь найти свою струю среди множества других. Тебе веками всё сложнее бороться с потоком. Однажды, быть может, он собьёт тебя с ног, повлечёт за собой, разбив об острые подводные камни, утянет в бездонную пучину времени, где есть место только безумию. Когда-нибудь, быть может, так и случится.

А пока иди, борись с горным потоком, со временем, утекающим сквозь твои пальцы, как вода. Иди, шаг за шагом, чувствуя, как под твоими ступнями обращаются в пыль эти "вечные" города, каждому из которых предначертано однажды воссиять, а после - упасть прахом, чтобы устлать тебе дорогу грязными мягкими лепестками смерти, той самой, к которой однажды стремительный поток по имени время приносит всех. Почти всех - кроме избранных и изгоев жизни. Иди, ощущая, как под босыми ногами твоими обращаются в ничто могилы императоров и пророков, шутов и величайших мудрецов, ведьм и неописуемых красавиц - некогда прославленных, а после забытых и канувших в небытие. Иди, зная, что каждый новый твой шаг оставляет позади десятилетия и века, чтобы привести к новым, слишком отличным от предыдущих; вода чересчур быстро меняет направление и цвет, чтобы ты смогла сделать нечто большее, нежели притвориться одной из миллиардов разноцветных рыбок-людей.

Иди, обласканная взглядами тысяч и тысяч, желаемая чаще, чем сама мечта, проклинаемая на сотни разных голосов. От проклятой до богини всего несколько шагов, отражённых в жаждущих глазах людей и таких же идущих вне потока, прозвучавших забытой виртуозной мелодией виолончели или скрипки, излившихся жизнетворной алой жидкостью с привкусом меди, сверкнувших на острие вкусившего чужой не-жизни клинка, воплотившихся в грациозном движении танцевального па, - от проклятой до богини всего несколько шагов. Но ещё меньше в обратном направлении. От богини до проклятой лишь краткий вздох, в котором, в сущности, нет нужды, судорожный удар сердца, коему вовсе не обязательно биться в груди, тепло шелковой кожи, способной быть холоднее льда и бледнее самой смерти, - столь короток путь от богини до проклятой.

Так иди же, шаг за шагом преодолевая время, иди, продолжая ощущать под ногами прах давно забытого прошлого. Иди, богиня. Иди, проклятая. Иди.
Босиком по пеплу.


@темы: Sibilla, Женщины, Сотворение мира

16:20 

Ярослав и Сибилла. Сентябрь 2003. Санкт-Петербург, Россия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Он как-то упустил из внимания тот момент, когда деловая беседа перетекла в приятное общение двух интересных собеседников. Просто ещё пять минут назад они обсуждали оплату её выступления, предполагаемую тематику репертуара, освещение в его ресторане и предполагаемую длительность, а уже сейчас разговор коснулся музыки в целом, современных веяний в искусстве и их различий с творениями великих мастеров многолетней и даже многовековой давности. И казалось, ей искренне интересно его мнение относительно влияния Великой Французской революции на тематику в живописи этой страны в те годы, да и к другим его словам она прислушивалась с неподдельным вниманием, как будто находила в них для себя какую-то значимость.

Ярослав видел её всего второй раз, но не мог избавиться от ощущения, что эта женщина каким-то немыслимым образом уже заняла прочное место в его если не сердце, то памяти уж точно. Должно быть, всё это из-за её игры. Несколько месяцев назад, будучи по каким-то своим делам в Европе, он побывал на закрытой вечеринке в клубе одного из своих партнёров. VIP-общество полчаса сидело с откровенно раскрытыми ртами, забыв про еду и алкоголь и отдавшись на растерзаниме музыке, которую творила одна-единственная виолончелистка. Ярослав и сам на несколько десятков минут полностью отрешился от мира, не в силах думать больше ни о чём. Откровенно говоря, он даже не предполагал, что один музыкант способен сотворить такое. Тогда он после выступления не оставил в покое своего знакомого, пока тот не записал ему электронный адрес женщины, и Ярослав задался целью во что бы то ни стало пригласить её на выступление в собственном ресторане.

И вот теперь договор с указанием суммы, которой могли бы позавидовать и многие куда более известные эстрадные звёзды, был подписан, дата назначена, все вопросы решены, а он всё никак не мог подвести беседу к разумному финалу с пожеланиями скорой встречи и напоминанием о том, что у него полным-полно работы. Не мог да и, честно говоря, не хотел. Оперевшись локтями о полированную столешницу, Ярослав положил подбородок на сцепленные в замок руки и с лёгкой улыбкой на губах украдкой любовался сидящей перед ним женщиной, которая как раз сейчас спокойно и обстоятельно в пух и прах разбивала одну из его теорий относительно развития музыки в ближайшие десять лет.

Они вели беседу по-английски, потому как ни он не знал итальянского, ни Сибилла – так назвалась виолончелистка – русского. Чужой язык, хоть и ставший ему вторым родным, казался Ярославу в собственном исполнении на удивление скупым и чёрствым. Он даже пожалел в какой-то момент, что не владеет итальянским. Заставлял себя не скользить взглядом по густой черноте волос, красивой линии лица, без единого следа косметики кажущегося выразительным и ярким, по мягкому изгибу шеи и плечей, белизне рук, старался не тонуть в глубине удивительно глубоких мудрых глаз необыкновенного тёмно-вишнёвого цвета… Но не выходило.

- Боюсь, мне уже пора, - прервала его размышления женщина и, плавно поднявшись, улыбнулась. – До встречи в субботу, господин Янковский.
Его фамилию она произнесла почти без акцента, нередко свойственного иностранцам, пытающимся сказать что-то на великом и могучем.
- Я надеюсь, после выступления вы уделите мне немного вашего времени? – спросил Ярослав с улыбкой, умело – сказывался многолетний опыт – скрывая желание услышать утвердительный ответ. – Угощу вас кофе. За счёт заведения, разумеется.
Сибилла улыбнулась чуть шире, обозначив этим одновременно и согласие, и благодарность, после чего грациозной походкой направилась в сторону двери. Когда за спиной ушедшей женщины раздался приглушённый щелчок, Ярослав с шумом выдохнул и позволил себе на мгновение опустить веки. В этот момент он чувствовал себя не тридцатипятилетним мужчиной, повидавшим жизнь, а вдвое более младшим подростком: немножко счастливым, немножко удивлённым и очень глупым почему-то.

* * *

Последние аккорды затихли, несколько десятков секунд в ресторане не было слышно ни звука, и лишь по истечении этого срока зал взорвался аплодисментами. Женщины к тому времени уже не было на невысокой сцене, а Ярослав, до этого не спускавший с неё глаз, не уловил тот момент, когда она покинула возвышение. Сам он занимал один из отдалённых столиков, отделённых от остального зала неширокой перегородкой. Некое подобие кабинета, из которого, впрочем, благодаря отсутствию одной из стен, отлично было видно всё происходящее, тогда как сидящие в нём оставались почти незаметными. В зале заиграла лёгкая джазовая мелодия, не мешающая разговорам, но способная отделить один столик от другого невидимой стеной тихого звука.

Янковский на миг опустил глаза, чтобы взять в руку чашку с кофе, а когда вновь поднял взгляд, Сибилла остановилась у его столика, появившись как будто из ниоткуда, и Ярослав вновь поразился тому, как тихо она двигается – словно призрак или сказочная фея из детских книжек или старых советских мультиков. Жестом и улыбкой он предложил ей присесть, и женщина опустилась на стул, положив руки на колени. Поспевший вовремя официант выслушал пожелания относительно кофе, и тут же ретировался, оставив владельца заведения и его гостью наедине. И вновь после нескольких дежурных фраз - на удивление живой разговор, как будто между старыми друзьями, интерес в словах, мягкие улыбки… Вот только глаза женщины, и Ярослав не мог не обратить на это внимания, всегда оставались как будто немного не от мира сего, однако он так и не смог понять, откуда у него это странное ощущение.

Янковский никогда не был избалован женским вниманием. С одной стороны, он был ещё достаточно молодым, весьма обеспеченным и при этом довольно-таки привлекательным мужчиной, который умел подать себя, поддержать беседу на множество самых разных тем и при уверенности в себе не показаться высокомерным. Но с другой… О другой думать не хотелось, ибо она моментально прогоняла приятный настрой, напоминая о том, что ему не стоит смотреть на Сибиллу как на женщину. Чревато разочарованиями, как и всегда. Ярослав глотнул кофе, прислушиваясь к словам женщины, которая как раз отвечала на его вопрос об особенностях испанских музыки и танца. Сорок минут беседы – как четыре мгновения. Или четыре века.

- Вы, должно быть, великолепно танцуете, - Ярослав и сам не понял, почему вдруг сказал это, когда куда более к месту было бы поинтересоваться тем, была ли Сибилла в Испании.
- Желаете пригласить меня на танец? – голос Сибиллы почему-то неожиданно снизился на тон, улыбка на губах показалась мужчине уже не такой лёгкой, а тёмно-вишнёвые глаза как будто бы почернели, хотя, конечно же, то была всего лишь игра света и тени.
- Отнюдь. Боюсь, это невозможно, - он небрежно пожал плечами, старательно делая свой тон подчёркнуто спокойным.
- Вот как, почему же? – воплощение фантазии в облике земной женщины вопросительно приподняло бровь, всё ещё глядя на него чуть похолодевшим, нежели ранее, взором.

Вот он, момент истины. Тот, после которого Ярослав начинал чувствовать себя пародией на человека, несмотря на все свои миллионы в самых разных банках, сеть ресторанов по нескольким крупным городам бывшего Союза, квартиру класса «люкс» в центре Питера, чуть ли не сошедший с картинок глянцевого журнала коттедж за городом и прочие приятные мелочи жизни. Недочеловеком он себя ощущал, когда, опустив руки со стола к подлокотникам и ниже, сделал несколько доведённых до автоматизма жестов и переместился чуть в сторону, чтобы женщина могла увидеть инвалидное кресло, в котором он сидел. Оборудованное по последнему слову техники, с дорогущей отделкой и стоящее не намного меньше, чем годовой заработок средней руки бизнесмена, но всё-таки, не смотря ни на что, инвалидное. Потом вернулся к столу, потянулся за чашкой кофе и поверх неё взглянул на женщину, привычно ожидая увидеть в глазах разочарование или даже жалость.

- Ну вот и замечательно, - с тёплой улыбкой выдохнула Сибилла, стерев из глаз остатки прохладцы и своими словами вынудив Ярослава чуть кашлянуть, чтобы не подавиться глотком эспрессо. – Всё равно я не танцую. Так что если вздумаете пригласить меня ещё раз, лучше заманивайте кофе.

Янковский всё-таки закашлялся, несколько секунд ошарашенно глядя на женщину, которая преспокойно пила ароматный напиток, не отводя от его лица глаз. Быть может, в чьих-то других устах эти слова могли бы прозвучать как издёвка, но сейчас такая мысль даже не приходила в голову Ярославу. Мужчина покачал головой, не сумев удержать усмешки и ничуть не скрывая её. Впрочем, как он полагал, в эти несколько мгновений весь набор его ощущений был, что называется, налицо: и озадаченность, и восхищение, и даже тщательно скрываемое облегчение от того, что женщина не ушла в ту же секунду.

Ярослав поставил локоть левой руки на стол, положив на него подбородок, а другой рукой помешивал ложечкой густой чёрный кофе без следа сахара. Несколько секунд он задумчиво изучал сидящую напротив женщину, с каждым мгновением сознавая, что вряд ли когда-нибудь сможет её понять. О нет, он не обманывался ложными надеждами о том, что она будет принадлежать ему. Более того, что-то в глубине души подсказывало Янковскому, что и увидит-то он её в будущем далеко не так много раз, как ему хотелось бы. Она и впрямь была подобна призраку, который является простым смертным лишь тогда, когда ему самому заблагорассудится.

- Вы любите стихи Булата Окуджавы, Сибилла? – спросил он вдруг и тут же засмеялся, поняв, какую сморозил глупость. Сомнительно, что произведения этого автора переводились на итальянский, и ещё менее вероятно, что женщина их встречала.
- Почитайте мне, Ярослав, - тихо ответила она, положив голову на сцепленные пальцы облокотившихся о столешницу рук. – Почитайте.
И он, сам не зная почему, начал выразительно декламировать вдруг пришедшие ему на ум строки, а Сибилла внимательно слушала, как будто на самом деле понимала по-русски, и мягко улыбалась, не обещая этой улыбкой ровным счётом ничего, кроме понимания. Но Ярославу и этого было достаточно.

- Тьмою здесь все занавешено
и тишина как на дне...
Ваше величество женщина,
да неужели - ко мне?

Тусклое здесь электричество,
с крыши сочится вода.
Женщина, ваше величество,
как вы решились сюда?

О, ваш приход - как пожарище.
Дымно, и трудно дышать...
Ну, заходите, пожалуйста.
Что ж на пороге стоять?

Кто вы такая? Откуда вы?
Ах, я смешной человек...
Просто вы дверь перепутали,
улицу, город и век.



@темы: Sibilla, XXI, Женщины, Мужчины, Россия, Фрагменты

18:15 

Сибилла. Август 1915. Германия, окрестности Кельна.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ночной ветер запутался в тонких занавесках и с трудом смог освободиться, чтобы продолжить свой путь, неся приятную прохладу от одного окна к другому. Зной долгого августовского дня остался на несколько часов в прошлом и обещал вернуться только с рассветом, до которого ещё что-то около четверти тысяч минут, да и то сменившись уже на предосеннее тепло. Сверчки исполняют полуночную симфонию, сверяясь порой с небесным нотным станом и читая мелодию по нотам звёзд. Утром вернётся жара, но даже в её удушающих объятиях неизменно чувствуется близость осени. Пока я была здесь, почти всё время царила жара, и я думала, что когда начнёт постепенно холодать, пора мне будет покинуть Кельн. До тех пор, пока это случится, можно было немного забыться или хотя бы сделать вид, что я могу так поступить. И просто постоять у распахнутого окна, облокотившись руками о подоконник и глядя в чернильно-чёрную августовскую ночь в россыпи звёзд.

Герр Форсберг подходит сзади. Он всегда приближается со спины, ему нравится чётким жестом перебрасывать мои волосы через плечо на грудь, проводить от лопатки сверху вниз, и когда ладонь коснётся бедра, запечатлеть этот момент поцелуем у основания шеи. Чуть позже его рука скользнёт с бедра на живот – медленно, очень медленно – и начнёт подниматься вверх, а губы тем временем ни на миг не оторовутся от моей кожи. Иногда герр Форсберг просто прячет лицо в моих волосах, и только его руки скользят по телу, рождая волны сладостного удовольствия: этот мужчина вполне мог бы обойтись даже без рук, одним лишь таким скольжением своего несуществующего дыхания по коже доводя женщину до пика наслаждения. У герра Форсберга довольно большой опыт. Что-то около трёхсот лет.

Герр Форсберг подходит сзади, но замирает возле меня, так близко, что я могу ощущать прохладу его тела, но достаточно далеко, чтобы не прикасаться ко мне. Несколько минут мы стоим так, глядя в окно, где каждый видит что-то своё, помимо ночи, звёзд и тщательно подстриженных кустов. Он слушает моё дыхание, запоминает ритм, в котором бьётся сердце, следит за пульсацией тонкой жилки на шее. Как часто он приникал к ней губами, едва удерживаясь в этот момент, чтобы не позволить себе насытиться и совсем другим способом. Но всё-таки ни разу, и я действительно рада, что это не герр Форсберг был тем, за кем я начала охоту в этом городе. Одежду излишне ожесточившегося кровопийцы найдут уже сегодня ночью по соседству с горкой праха – всё, что осталось от вампира после того, как он встретился со мной. Я рада, что это был не герр Форсберг.

Совсем скоро мне нужно уехать из Кельна.

Он сокращает расстояние меж нами и, прижавшись к моей спине, полуобнимает за плечи одной рукой. На миг мне кажется, что Форсберг желает просто ощутить тепло моего иллюзорно живого тела или мягко увлечь к постели, но уже через секунду он чуть отстраняется и, став полубоком ко мне, протягивает небольшой плоский футляр, обшитый тёмной тканью. Вопросительно смотрю на него. «Это подарок на прощание», - герр Форсберг чуть улыбается и машинальным жестом проводит рукой по своим волосам ото лба к затылку. Светлые, как у настоящего арийца, они постоянно норовят упасть на лоб, придав мужественному лицу немного забавное выражение. Слова о прощании вынуждают меня чуть напрячься внутренне и задаться вопросом, откуда он знает и не подозревает ли меня в гибели одного из советников местного Мастера. Напрячься – и тут же расслабиться усилием воли: герр Форсберг не мог ещё узнать об упокоении своего собрата, а прощание означает лишь то, что означает: гастроли заканчиваются, завтра оркестр отправляется в Венгрию. Но мужчине вовсе незачем знать, что труппа по приезде не досчитается одной скрипачки…

Открываю футляр, осторожно приподнимая крышку, и смотрю внутрь, удивлённо разглядывая шикарное бриллиантовое колье, которое и королева не отказалась бы надеть на собственную свадьбу. «Не думаю, что могу принять его, Вернер», - качаю головой и протягиваю закрытый футляр мужчине. Он явно ничуть не сомневался в моём ответе, хмыкает, снова поднимает крышку футляра и достаёт колье. Опять подходит ко мне со спины и, перекинув украшение вперёд, застёгивает на моей шее, после этого, оставив на коже – как раз возле пульсирующей жилки – короткий поцелуй, отстраняется. «Красивые камни должны принадлежать красивым женщинам», - он улыбается; я слышу это по интонации и голосу, хоть и стою к нему спиной. «Красивые камни»… А я вспоминаю совсем другие камни, память обвивается вокруг меня дымкой спирали, уводит за собой мысли и взгляд, и я уже не стою у окна принадлежащего Вернеру дома, а иду босиком вдоль реки, и сердце в моей груди бьётся совершенно по-настоящему…

«Тебе не нравится?» - Вернер, кажется, обращает внимание на мою отстранённость, но расценивает её по-своему, а у меня в ушах звучит совсем другой голос, и руки помнят касание тёплой большой надёжной ладони - другое касание, вовсе не то, что ощущается сейчас. «Мне нравится, Вернер, - улыбаюсь, думая, что никакие драгоценные камни не покажутся мне хоть немногим красивее тех. – Нравится». Он подходит ко мне сзади, обнимает за плечи, мягко разворачивает и целует в губы, и лишь сейчас я понимаю, что он действительно осознаёт, что нам время прощаться. До стоящей посреди комнаты кровати ровно шесть с половиной шагов, и пока мы доберёмся до неё – я знаю – на мне останется одно лишь бриллиантовое колье.

Рада, что тем вампиром был не Вернер.
Завтра я покину Кельн.


@темы: Sibilla, XX, Германия, Дневники, Женщины

20:56 

Сибилла. 10 ноября 2006. Близ Акапулько, Мексика.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
01.10.
- Тебе не кажется, что нам стоит уединиться, Ингрид? – спрашивает дон Мигель де Эспиноза, настойчиво скользя требовательной ладонью по моей спине всё ниже. Я ослепительно улыбаюсь и одним лишь взглядом выражаю согласие. Не убирая руки с моей поясницы, он поднимается и увлекает меня за собой к выходу из общей залы.
Вот уже два дня меня зовут Ингрид Ханевольд, я норвежка с ногами от ушей, длинными светлыми волосами и глазами цвета неба над утренним Мехико. Дон Мигель всегда предпочитал блондинок. Держать их при себе в качестве украшения, с ними же делить постель и их кровь использовать в своих лишённых всякой логики экспериментах.
Мы на его ранчо где-то на полпути от Акапулько до Оахака, дон Мигель празднует не то день своего второго рождения, не то успешное убиение очередной партии молодых женщин, к компании которых, судя по всему, решил добавить и меня. После нескольких часов раскачивания кровати, разумеется.
Добраться до него оказалось куда проще, чем я думала. Всегда осторожный, расчётливый, внимательный, ни на миг не расстающийся с телохранителями де Эспиноза допустил самую глупую ошибку, какую только можно было себе вообразить. И теперь мы покидаем общую залу, где сходит с ума мешанина людей и нелюдей, и направляемся на второй этаж.
01.20.
В спальне пахнет виски, свежевыстиранным шёлковым бельём и желанием дона Мигеля. Свет погашен, а камеры ночного наблюдения, к счастью, не способны отобразить картину в той мере, которая необходима для поднятия тревоги. Но всё же следует быть осторожной. Эспиноза вымуштровал своих охранников – и людей, и вампиров – до такого состояния, когда те едва ли не чувствуют грозящую хозяину опасность. При въезде на территорию ранчо обыскивали чуть ли не каждый дюйм тела: сперва люди при помощи металлоискателей, потом вампиры, используя свои природные качества и иные сюрпризы. Впрочем, это было предсказуемо, потому я не привезла с собой даже шпильки для волос. Есть иные методы казни преступников, хоть они и не доставляют мне никакого удовольствия.
Раз, два… Пять камер в одной спальне. Браво, дон Мигель. Но вас это не спасёт. Если только я не убью вас раньше – от отвращения.
01.27.
О, благодарю небеса, наконец-то он соизволил добраться до постели, а я при этом умудрилась не потерять ни единой детали гардероба. Это было бы неблагоразумно. Остальное – дело техники, женской хитрости и рук.
Когда двое любовников накрыты с головами одеялом, те, кто глазами камер следит за ними, видят лишь мерное движение двух силуэтов под слоем ткани. Им даже в голову не придёт, что вместо желаемого результата дон Мигель получит свёрнутую шею.
А теперь – пить. До дна. До последней капли. При этом создавая видимость движения. Глоток за глотком густой мерзкой дряни, которая с неохотой ползёт по его неживым венам к моим губам.
03.30. «Melia Los Cabos», CARR. SCL-SJC KM 19.5 - Los Cabos, Mexico
«Melia Los Cabos» ещё только разгорается самым ярким ночным огнём движения, когда я возвращаюсь в номер. У меня есть ещё несколько часов до того, как кто-нибудь из прихвостней де Эспинозы сложит два и два и доберётся до отеля. Но ближайшие два десятка минут мне будет не до них.
Здравствуй, боль, старая знакомая…
04.48.
Ингрид Ханевольд не существует вот уже почти час, а международный аэропорт Акапулько смазывает лица, стирает краски и даже в такое время затрудняет поиск кого бы то ни было. Особенно, если неизвестно, кого надо искать.
Билет до Старого Света был зарезервирован ещё до того, как я ступила на землю Латинской Америки, и теперь мне остаётся только дождаться своего рейса. На электронном табло пляшут цифры и буквы, зовущие в разные стороны света, и я могла бы выбрать любую по своему усмотрению.
Мой рейс на шесть утра с четвертью.
В Мексике было слишком душно.


@темы: Sibilla, XXI, Дневники, Женщины, Новый Свет, Фрагменты

18:28 

Сибилла. 24 октября 2006, Флоренция, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
"Villa La Casagrande", Via Castelguinelli, 84 - 50063 Figline Valdarno - Firenze.

…идёшь по ветхому мосту над бездонной пропастью, а он, старый и прогнивший до основания, качается под ногами, скрипит и грозит развалиться в любое мгновение, но всё же выдерживает вес твоего тела. И лишь когда до надёжной земли остаётся с полдюжины шагов, одна из досок с глухим треском ломается под ногой – и ты падаешь в тёмную бесконечность, глядя на то, как над твоей головой несутся куда-то высоко звёзды. И этому омуту имя – память, увлекающая тебя всё глубже и глубже.
Словно стою на сцене под прицельным огнём софитов, а платье пахнет пылью и нафталином, веер красив лишь с одной стороны, и именно её необходимо показывать зрителю, корсет затянут неумело, и спасение лишь в чтении реплик, в исполнении роли – куда лучше и искреннее, чем того ожидает публика. И зал смеётся или сжимает в напряжённых пальцах вышитые платочки, не отводя взглядов от сцены, на которой разворачивается действие спектакля.Все довольны, пьеса пользуется успехом, актёров будут хвалить до следующей громкой премьеры, но никому нет дела до того, что одна из драматических ролей не сыграна, а прожита. Никто не видит, сколько бы не длился спектакль, сколько бы людей не глядело на сцену из тёмного зала. И лишь в вечер последнего спектакля актриса ловит на себе один-единственный видящий взгляд, неожиданно для самой себя понимая, что сыграла даже слишком правдоподобно. Слишком.
Словно, как и много десятков лет назад, иду по туго натянутому канату – он чем-то похож на струну и даже способен рождать свою собственную музыку, - едва ли обращая внимание на мешанину лиц внизу и восторженные возгласы, в которых угадывается тщательно скрываемая алчущая зрелищ просьба: упади же, ну же, ну! И возглас этот вырывается из сотен глоток, едва ли не напоминая крик экстаза, когда из моих рук на арену соскальзывает шест, ко всеобщему разочарованию подхваченный внизу ассистентом. Откуда знать им, пришедшим поразвлечься, наблюдая за танцующей под куполом циркачкой, лелеющим в глубине души надежду на то, что она сорвётся, - откуда знать им, что ей эти танцы под куполом даются слишком легко, потому что прогулка по канату не идёт ни в какое сравнение с ежесекундным хождением по краю… Но среди сотен глаз вдруг сверкают те, которые по какому-то невероятному нарушению закона мироздания способны обнаружить различия меж цирковым канатом и истинной дорогой. И циркачка вдруг покачивается, порождая новый шёпоток предвкушения, осознавая: кто-то всё же увидел, что шаги по канату даются ей слишком легко. Слишком.
Непрошенная откровенность ворвалась в эту ночь подобно сметающему всё на своём пути урагану, и я уже почти не могла контролировать её. Быть может, мне следовало бы принести извинения. Или поблагодарить за один-единственный, но в некоторой степени понимающий взгляд и красивый жест, исполненный чётко прослеживающимся символизмом. Смешно и нелепо: я удивилась и удивлена до сих пор, а на ослепительно-белой ткани, как на снегу, застыли несколько тёмно-алых капель.
«Есть два вида людей.
Есть такие, которые живут, играют и умирают.
Есть такие, которые не делают ничего, лишь балансируют на гребне жизни.
Есть актеры.
И есть канатоходцы.
©Максанс Фермин, ‘Снег’
»
Пожалуй, мною в самой себе обнаружен третий вид.


@темы: Sibilla, XXI, Дневники, Женщины, Италия

23:11 

Сибилла. 23 октября 2006, Флоренция, Италия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
"Villa La Casagrande", Via Castelguinelli, 84 - 50063 Figline Valdarno - Firenze.

Из всех возможных смыслов жизни для меня уже давно существует только один: есть за что бороться. Но, пожалуй, умение мира порой удивлять, дополняет смысл жизни неким очарованием. Должно быть, звучит цинично, но я не желаю лгать самой себе.
Флоренция удивляет меня не впервые. Последний раз я была здесь… давно. И она, как женщина, соскучившаяся по редко посещающему её любовнику, показывает себя с неожиданных сторон, скрывая недостатки, чтобы задержать его ещё хоть ненадолго. Получается с переменным успехом. Я видела её, когда этих многоярусных огней ещё не было, когда воды Арно ещё были прозрачными почти до самого дна, когда в городе витали ароматы цветов и свежей сдобы, а не запах бензина. Но времена меняются, и, как это ни сложно порой, нельзя не признать, что вслед за ними меняется всё вокруг. Но всё же сегодня Флоренция, право, меня удивляет.
Бродить до самого утра по относительно знакомым улицам, слушая мелодичный перестук каблуков, напевая себе под нос музыку осени и старательно отгонять раз за разом наплывающие волны памяти, - пожалуй, если бы не последнее, этот многочасовой променад можно было бы назвать весьма приятным. Виолончель в чехле ничуть не мешала, я привыкла к инструменту и скорее склонна ощущать, что его порой недостаёт, нежели наоборот. Звук шагов, электрические огни, не позволяющие ни на миг забыть о том, какой нынче год, нередкие полуночничающие прохожие… И только с рассветом, когда городские огни погасли, Флоренция совсем ненадолго напомнила мне себя юную, какой навсегда останется в моём сердце. И восходящее солнце окутало её сияющим ореолом, эту Мадонну среди городов, стареющую – увы - по воле времени.
…Я столкнулась с ней на одной из центральных улиц в двух шагах он ночного супермаркета, когда уж было собралась словить такси и отправиться в отель. Столкнулась – и замерла невольно, не веря своим глазам, обонянию и даже внутреннему чувству узнавания. Первые несколько секунд могла только думать: что она делает здесь, во Флоренции? А старая Эльза…

[…Старая Эльза курит трубку. Клубы густого дыма лениво поднимаются от её тонких губ вверх и растворяются, не долетев до потолка нескольких десятков сантиметров. Эльза не отводит от меня своих пристальных тёмных глаз, похожих на крупные бусины или обработанные камни опала, и почти не моргает. В её маленькой кухоньке, необжитой, освещённой лишь одной тусклой лампочкой, свисающей на проводе с потолка, но всё равно странно уютной, пахнет травами. Хозяйка передёргивает плечами, поправляя цветастый платок, и только сейчас позволяет себе продемонстрировать, что всё же испугалась.
- Поставь чаю, - произносит она наконец, и голос её похож на скрип старых половиц в заброшенном доме. Я поднимаюсь из-за стола, подхожу к плите, снимаю чайник и, наполнив его водой, ставлю на конфорку. Электрическую, не газовую. И чайник тоже самый обычный, со свистком. И холодильник ещё советского производства, хотя, признаться, я даже не знаю, выпускают ли здесь, в Венгрии, свои холодильники. Не столь важно. В маленькой кухоньке немного захламлено, но две чашки, которые я извлекаю из сушки, чтобы поставить на стол – всего их там дюжина, но каждая из разного сервиза, - сверкают ослепительной чистотой. Старая Эльза курит трубку, мы обе молча ждём, когда закипит чайник, и смотрим друг на друга, поглощённые своими мыслями. Я думаю о том, что часом ранее, бесшумно крадучись по подворотне, даже не предполагала, что окажусь в гостях у этой женщины.
Я преследовала его пять месяцев. Он всегда умудрялся уйти ровно за несколько секунд до того, как я обнаруживала место очередного его убийства. Он исчезал, оставляя за собой кровавый след, берущий начало ещё весной из старенькой квартирки на окраине Братиславы, где утром после какой-то студенческой вечеринки нашли дюжину обескровленных трупов. На кой чёрт ему одному столько крови – до сих пор не имею понятия. Он сбежал в соседнюю Венгрию, я последовала за ним, и вот уже почти схватила, почти… Он заломил немолодой уже женщине руки за спину, зажал рот (почему просто не одурманил? Таки не двух десятков лет от роду и явно умеет…) и впился в шею. Только приглядевшись, я увидела на шее женщины несколько побрякушек, которые явно были не просто бижутерией. Впрочем, если они и защитили старую цыганку от дурмана, то от хватки вампира спасти были не в состоянии. В реальном времени прошло от силы три секунды между двумя мгновениями – когда я увидела свою жертву и когда, после короткого колебания, сделала первый шаг. Выбор у меня был небольшим. Я пожалела, что не изменила хотя бы лицо, и теперь мне нужно было либо убить обоих – чтобы женщина не запомнила того, как я выгляжу, либо спасти женщину и отпустить жертву в тот момент, когда я подобралась на расстояние удара. Притвориться предусмотрительной, но случайной прохожей.
- Чем ты его? – спрашивает меня старая Эльза, пропуская меж тонких губ струйку дыма и отвлекая от мыслей о том, каким образом я буду выслеживать жертву теперь, когда позволила уйти.
- Святая вода, - пожимаю плечами, и это первое, что я сказала ей. Почти час назад, безрадостно проследив за тем, как скрывается в темноте еле сдерживающий крик боли вампир, я всего лишь помогла ей подняться, подала чистый платок, чтобы она приложила его к ране на шее, и собиралась уж было идти своей дорогой, как цыганка потянула меня за руку и, удивляя, позвала выпить чаю. Почему я согласилась?
- И распятье в сумочке? – Эльза хрипло смеётся, звук напоминает карканье вороны в октябрьском сквере, да и глубоко посаженные глаза цыганки похожи на вороньи – небольшие, чёрные и пристальные. Я лишь улыбаюсь вместо ответа, возвращаюсь к плите за вскипевшим чайником и заливаю в две чашки кипяток поверх заварки. По кухоньке лениво ползёт запах мяты, а я сажусь на свою табуретку, обнимаю руками чашку и с улыбкой смотрю на цыганку.
Она тоже долго молчит, изучающе глядя на мои руки. Взгляд цепкий, внимательный, способный увидеть то, что многим не дано. Ловлю себя на мысли, что Эльза – одна из тех немногих, кто действительно умеет читать по лицам и линиям на ладони, не то что большинство шарлатанов. Ловлю себя и на том, что любуюсь ею сейчас: этими плотно сжатыми тонкими губами, носом с едва заметной горбинкой, чёрной смолью волос с одной-двумя серебряными нитями, цветастым платком на плечах, кривой трубкой в морщинистой ладони и длинной юбкой в духе лучших традиций её народа, но больше всего – глазами.
- Красивые у тебя руки, - говорит вдруг цыганка, когда на дне моей чашки остаётся всего ничего. – Музыкальные. Играешь на чём-то?
- Виолончель и скрипка, - просто отвечаю я, ограничившись только двумя любимыми инструментами.
Кивает. Молчим ещё несколько минут, допивая свой чай и всё так же глядя друг на друга. А Эльза то и дело скользит глазами по моим ладоням.
- Красивые руки, - повторяет снова.
- Погадать предложишь? – криво усмехаюсь я, не в силах скрыть чуть жёсткую иронию.
- Тебе что ль? – цыганка снова смеётся, на этот раз без веселья в голосе. Смех этот замирает неожиданно, и Эльза глядит на меня своими пристальными, мудрыми, всё понимающими глазами, в которых отражается тусклый свет одинокой лампочки. Добавляет тихо, будто печатая слова, и по лицу её, изрезанному морщинами, скользит лёгкая тень страха: – Да я скорее тому упырю сама горло подставлю, чем на твою руку взгляну.
Улыбаюсь, с минуту глядя в её глаза, оставляю чашку на столе, и, кивнув хозяйке, иду к выходу. Она окликает меня хрипло, когда я уже переступаю порог кухни. Называет улицу где-то на окраине Будапешта, объясняет, как добраться и просит прийти. Я покидаю её кухню, квартирку и сам дом, вступая в предпоследний день лета уходящего века.
А назавтра я прихожу по указанному адресу. Сама не знаю, зачем. Их всего два десятка человек, считая Эльзу – ещё не табор, но семья. Она берёт меня за руку, не глядя на ладонь, и представляет как свою добрую знакомую. И чуть напряжённые лица людей, привыкших к тому, что мало кто их встречает и привечает, тут же разглаживаются, улыбаются. Через минуту я знаю всех по именам. Через полчаса без труда ориентируюсь во всех родственных связях. Через час, когда стемнело, к ним присоединяется Раду, их баро, и я понимаю, откуда у Эльзы «иммунитет» перед чарами того вампира. Раду старше его и может позаботиться о своих людях. Ещё через пять минут он громко хохочет, слушая рассказ Эльзы о том, как молодая деваха плеснула в лицо упырю святой воды, и я в этот момент абсолютно уверена, что этот двухсотлетний вечно молодой мужчина смеётся искренне, как и остальные члены их семьи. Кто-то тянется за гитарой, две девушки запевают «Нанэ цоха», молодой цыган берёт в руки бубен, а старая Эльза курит свою трубку, сидя чуть в стороне и не сводя с меня взгляда. Только один раз отворачивается, говорит что-то Раду, и баро, улыбнувшись, протягивает мне старенькую скрипку…
Я ухожу из последнего летнего дня в этом веке в первый день его последней осени, оставив за спиной небольшой табор, сумевший на несколько часов заставить меня забыть о том, какой на дворе год. И совсем не кажется странным, что в наши дни можно вот так сидеть у костра на окраине города, петь старые песни и почти чувствовать, что где-то чуть в стороне мирно спят кони, привязанные у походных шатров… Раду сумел сохранить в своём маленьком мирке то, что уже почти везде кануло в лету. А я ухожу в первый день осени, ощущая спиной, что старая Эльза…]


…Старая Эльза хмыкнула, когда меня узнала. Её взгляд неожиданно сверкнул какой-то толикой радости. Или мне показалось? Тонкие плотно сжатые губы сложились в улыбку, нарисовав ещё несколько морщинок. Она почти не изменилась за эти шесть лет. Разве что несколько серебряных нитей вплелись в темноту волос.
Я смотрела в её глаза, ощущая, как вновь поружаюсь куда-то, где нет высотных домов, электрического света, микроволновых печей, кредитных карточек и унитазов с подогревом. А Эльза улыбалась. Уже потом она рассказала, откуда взялась здесь, во Флоренции, - Раду повёл свой табор на свадьбу к брату. Конечно, этот брат, живущий где-то у самого «каблука» страны, приходился и самому баро, и его табору седьмой водой на киселе, но я почему-то не сомневалась, что когда самой Эльзе придёт время покидать этот мир, упомянутый брат, сняв с ноги удобный сапог, отправится в Венгрию, дабы проводить старуху в последний путь.
Когда Эльза сказала, что уже завтра они снимаются с постоя, на моём лице, должно быть, промелькнуло вполне читаемое огорчение, потому что женщина негромко рассмеялась и предложила прийти сегодня ночью. Как и в тот раз шесть лет назад, назвала место и время, объяснила как туда добраться. Помолчала десяток секунд и добавила тихо: «Приходи. Это будет последний раз, когда мы с тобой увидимся». Я улыбнулась, совершенно чётко осознавая, что она права. Старой Эльзе недолго осталось ходить по земле. Женщина кивнула, развернулась и, открыв стеклянную дверь, вошла в супермаркет. Век двадцать первый с извращённым удовольствием ударил меня в грудь, выбивая ненужный выдох.
Верю ли я в случайные встречи?..
Я приду.


@темы: XXI, Sibilla, Дневники, Женщины, Италия

11:58 

Сибилла. 23 октября 2006 года. Италия, Флоренция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
"Villa La Casagrande", Via Castelguinelli, 84 - 50063 Figline Valdarno – Firenze.

Каждый новый раз – как самый первый, и пальцы с внутренним трепетом касаются струн, и смычок кажется продолжением руки, и музыка заменяет собой и без того ненужный кислород… Я смотрю в глаза сидящих в темноте и вижу внутри них всё те же туго натянутые струны, в любой момент готовые завибрировать и призвать своего владельца к тем или иным мыслям, чувствам и действиям. Их глаза распахнуты, - о, они даже не знают, насколько широко! И я провожу смычком по струнам, дарю им музыку, а с нею на несколько минут и жизнь, которой они когда-то давно лишились, я гляжу в их глаза, словно в глубокие колодцы, на дне которых притаилось нечто. Желание, жажда крови, алчность, гнев, похоть, опасение, осторожность, страсть, возбуждение, безразличие – струны внутри каждого рождают слышимую лишь мне волну музыки, в которой я как рыба в воде или сказочная русалка, выглядывающая из-под ветвей плакучей ивы на берег. Сегодня – русалка, увидевшая среди знакомых и неудивительных обитателей суши нечто привлёкшее её внимание…
Когда-то я ненавидела всех их. Всех и каждого – только за то, кто они есть. Когда-то я истово верила в то, что уничтожу любого, до кого только смогу добраться. Мёртвое должно быть мёртвым. Когда-то я мечтала стереть их лица земли, одного за другим, десятки, сотни и тысячи, пока в мире не останется никого, в чьей груди не бьётся сердце. И в качестве финального аккорда проследовать за ними и самой. Потому что в моей груди сердце тоже не бьётся. Мёртвое должно быть мёртвым. Когда моя ненависть исчезла, я уже не помню. Знаю лишь, почему. Мёртвое не может чувствовать боли. А если чувствует? Значит ли это, что где-то внутри него всё ещё остаётся осколок жизни? Быть может, это стоит назвать бессмертной и вечно живой душой?
Вопрос рождает ответ, но из ответа появляется новый вопрос, - порочный круг замыкается, кружа вокруг меня не одну сотню лет. Но до тех пор, пока в чьих-то глазах, которым полагается быть мёртвым, скользят искры жизни, я буду упрямо считать, что для этого мира пока ещё не всё потеряно, и мёртвое может быть живым где-то внутри себя. Иначе бы оно не могло ощущать боль, тоску и печаль, которые не в силах излечить даже время, очень, очень долгое время, таящееся в глубине фиалковых глаз.
Но больше ни слова, ибо, если скользнуть взглядом от глаз чуть в сторону, не позволить иллюзии завладеть мною, как перед мысленным взором память начинает услужливо пролистывать страницы уже моего прошлого, уже моей печали, и демонстрирует другие глаза, которые смотрели на меня снизу вверх с красивого бледного личика – последнего, что осталось красивым… Нет, ни слова более. И без того оставшаяся часть ночи была заполнена воспоминаниями. Ни слова. Silentium.
По крайней мере сейчас.


@темы: Sibilla, XXI, Дневники, Женщины, Италия

13:45 

Сибилла. 22 октября 2006 года. Италия, Флоренция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Клуб "Via Lattea". Праздник в честь 245-й годовщины вступления на трон Принца Чезаре.

Никакого конферансье или иного человека, извещающего посетителей о том, что с минуты на минуту начнётся музыкальная программа, на сегодняшний вечер в «Via Lattea» не предполагалось, а потому гостям клуба предстояло догадываться об этом самим. Впрочем, в этом не было ничего сложного. Сперва изменилась музыка. Ненавязчивая мелодия чиллаута с редкими вкраплениями блюза и джаза без вокальных партий плавно, словно река – в море, перетекла в иную музыку. Вернее, то была даже не музыка, скорее некий ритм – мелодичный, но сам собой не представляющий настоящего произведения, способный быть лишь основой для чего-то более цельного и совершенного. Этот ритм растёкся по залу, проникнув в каждый угол и невольно обратив на себя внимание всех присутствующих, напомнив им столь хорошо знакомый звук – стук живого человеческого сердца, то мерно сокращающегося в груди, то начинающего взволнованно трепетать или испуганно рваться наружу… Ритм заменил собой музыку на несколько минут и затопил собой пространство. В зале погас свет, погрузив помещение клуба во мрак, нарушаемый лишь одним лучом прожектора: свет прорисовывал чёткую линию откуда-то сверху к центру невысокой сцены, что располагалась у стены; удачное место и хорошая работа планировщика – от любого столика сцена была видна как на ладони. Чуть рассеянный свет прожектора падал на сцену, подчёркивая тёмный силуэт виолончели, стоящей у невысокого круглого табурета. Сцена пустовала несколько десятков секунд, но за миг до того, как кто-то из гостей заведения уже готов был обменяться приглушёнными нетерпеливыми фразами, в широкий круг света неторопливо вышла женщина.

Она двигалась словно в странном танце и одновременно будто в окружении океанских вод: грациозно, плавно и медленно, как в кинофильме, плёнка которого по неизвестно какой причине начала раскручиваться на скорости, в полтора раза меньше привычной. Небольшой шаг, сперва на носок, потом всей стопой опуститься на прохладное покрытие сцены, - босиком и абсолютно бесшумно, и даже если бы в зале в это мгновение не звучал ритм музыкального сердца, любой из гостей не услышал бы звука шагов. Колени стройных ног прикрывала белая ткань простого платья, удерживающегося на одном плече и чуть соскользнувшего с другого. Ткань мягко струилась по стройной, но без излишней худобы фигуре, облегала округлость груди, рисовала изгиб талии и срывалась вниз, оглаживая линию бедёр. По сравнению с цветом кожи, тронутой лёгким загаром, это простое платье казалось почти ослепительно-белым, контрастируя с чернотой волос, густым водопадом ниспадающих на плечи и спину чуть ниже поясницы. Пряди цвета самой ночи обрамляли аристократически красивое лицо женщины, в котором наравне с европейскими угадывались и восточные черты: прямой нос, мягко очерченная линия губ, матовая кожа, брови вразлёт, тень длинных тёмных ресниц на щеках, чуть подрагивающие веки… Ни следа косметики на и без того ярком и выразительном лице, она была бы здесь такой же лишней, как и электрическое освещение рядом с лунной дорожкой на ночном морском просторе. Женщина двигалась к центру сцены с закрытыми глазами, как будто её вела сама музыка, направляя именно туда, куда было нужно дойти.

Она замерла на миг, остановившись перед табуретом, прежде чем опуститься на сиденье, сведя прикрытые белой тканью колени вместе, опустив правую руку вниз и чуть отведя назад, где она спряталась позади табурета и за складками платья, а пальцами другой руки, самыми кончиками, коснулась подола над самыми коленями. Ритм мелодии чуть дрогнул – словно сердце пропустило один удар. Изящные музыкальные пальцы потянули белую ткань вверх, медленно, сантиметр за сантиметром обнажая кожу, колени скользнули в стороны – и лёгкая ткань водопадом упала меж ними. Первый за всё это время резкий жест, подобный броску хищной кошки, - левая рука, отпустив подол, перехватила гриф стоящей рядом виолончели и рывком притянула к себе. Длинные ноги, прикрытые белой тканью чуть выше колен, всё так же медленно, как и почти все предыдущие движения, обняли отполированные изгибы виолончели, этой скульптуры женского тела в облике музыкального инструмента, пальцы левой руки пробежали по грифу вверх, а правая ладонь, только что прятавшаяся за спиной, в плавном движении скользнула вперёд, изящно придерживая смычок. Смычок лёг на струны. Колени стройных ног сжали округлые изгибы виолончели. Женщина замерла и, казалось, прекратила дышать, лишь тень от длинных ресниц, всё ещё скрывающих глаза, трепетала на коже. Ритм сбился, сорвался с приглушённым хрипом в бездонную пропасть, но тут же родился вновь, и на сей раз он звучал в унисон со стуком сердца в груди виолончелистки; тем, кто смотрел на неё сейчас из темноты зала, это было слышно отчётливо.

Рука, придерживающая смычок, дрогнула и сотворила первый аккорд. Резкий взлёт ресниц – и женщина открыла глаза, устремив свой взгляд не то в пространство, не то одновременно в глаза каждого из сидящих в тёмном зале; чёрные настолько, что невозможно отличить зрачок от радужки, они блеснули неким внутренним светом, сопровождающим новорождённую музыку. Об игре маэстро нередко говорят, что инструмент в его руках поёт и плачет, стенает и едва слышно шепчет на ухо, смеётся и исходится в крике… Виолончель под умелыми руками женщины не просто рождала звуки музыки, но жила своей жизнью и творила жизнь новую; эта жизнь срывалась со струн, скользила со сцены в тёмный зал, прокрадывалась к столу каждого из гостей, осторожно поднималась по складкам брюк и юбок, обнимала за плечи и ненавязчиво, но неудержимо манила вслед за собой. Женщина не играла знакомые всем произведения мастеров классики и не пыталась преподнести популярные ритмы в новом звучании. Музыка, начинающая своё существование под её изящными сильными руками, была чем-то новым, доселе не существовавшим в этом времени и пространстве, - не импровизация, но творение мира, чистая магия в звуке, как ни странно могло показаться это сравнение по отношению к всего лишь смертной женщине с отполированным куском дерева в руках…

Музыка воспламеняющей страсти сменялась мелодией тихой печали, после которой приходил черёд гимна свободе, оде искренности или воспеванию порока, музыка говорила обо всём на свете, находила в глубине души каждого слушателя некие струны, виртуозно выбирала среди них несколько самых туго натянутых и осторожно касалась их кончиками пальцев – и внутри того, чьи струны были задеты, рождалась, вторя виолончели, своя собственная мелодия. Кто-то видел в этой музыке самое совершенство, суть красоты как она есть, воплощение всего прекрасного, что только могло родиться на этой земле. Другой слышал призывы к неким свершениям, решительным действиям, широким шагам вперёд, только вперёд, никак не назад. Третий ощущал, как в глубине души рождается еле удерживаемое желание, и он бросал быстрый взор на сидящую рядом женщину, нервно облизнув губы. Четвёртый улавливал в этой мелодии отголоски дальних далей, зовущих, манящих, призывающих ступить на бесконечную дорогу, ведущую во все стороны света. Музыка находила те или иные струны в душе каждого, кем бы он ни был. И перед чьими-то глазами всплывали образы далёкого прошлого, уже давно покрытого пылью времени и туманом новых впечатлений, осколки той памяти, которую он тщательно таил от посторонних взоров, а порой даже от самого себя…

Музыка не замирала ни на единое мгновение, одна мелодия перетекала в другую, женщина не останавливала движения руки, держащей смычок – то грациозное парение, подобно крылу бабочки или падающему с ветви осеннему листу, то быстрый выпад, сродни смертельному уколу в поединке на шпагах. Музыка, плавные или резкие движения, напряжённость ног, сжимающих округлые бока виолончели, соскользнувший чуть ниже по плечу один рукав простого ослепительно-белого платья, красивое лицо непроницаемой статуи – и пристальный взгляд чёрных, как сама тьма, глаз, устремлённых в душу всех и каждого сразу.

Музыка смолкла так же неожиданно, как и родилась. Оборвалась посреди аккорда, словно прерванная в самом расцвете жизнь, которую отобрали без спроса. Мелодия-основа исчезла на миг раньше музыки, и только сердце продолжало стучать в груди женщины, отбивая ритм смолкшей музыки. Женщина встала, позволив ткани платья соскользнуть вниз и прикрыть колени. Коротким жестом вернула на прежнее место виолончель. Без единого звука возложила смычок на табурет. Развернулась, качнув густой волной смоляных прядей, и так же неторопливо, ступая босой ногой сперва на носок, ушла со сцены. Прожектор погас, в клубе зажгли уже привычные неяркие лампы. И только в этот момент сидящие в зале гости очнулись от почти магической зачарованности мелодией, вспомнив о том, что после выступления стоит поаплодировать. Казалось, с того мгновения, как виолончелистка вышла на сцену, прошло всего несколько минут, но те несколько человек, перед которыми до начала выступления стояла чашка обжигающе горячего кофе, от коего к потолку неспешно поднималась тонкая призрачная дымка, вдруг заметили, что к моменту исчезновения женщины со сцены напиток уже почти совсем остыл.

Вновь полившийся из скрытых от глаз колонок тихий чиллаут показался на удивление чужеродным. Кто-то из работников клуба с величайшей осторожностью унёс со сцены инструмент, и через несколько минут уже ничто не напоминало присутствующим о недавно рождавшейся здесь магии музыки. Только внутри каждого до сих пор трепетали виртуозно задетые струны.

…Спустя полчаса откуда-то из служебных помещений к стойке бара прошла высокая женщина, ступая с грацией танцовщицы, потомственной дворянки или хищницы, почти так же бесшумно, как и некоторое время назад, когда она двигалась по сцене. Узкая юбка цвета тёмного бургундского вина прикрывала колени, такого же цвета приталенный пиджак с рукавами до локтя был расстёгнут, чёрная блузка с низким декольте в виде зауженного треугольника позволяла увидеть неяркий блеск серебряной цепочки, на которой удерживался небольшой изысканный крестик. Чёрные туфли на каблуке, кружевные перчатки высотой до запястий в тон туфлям, небольшая сумочка-конверт того же цвета. Густая смоль волос была собрана чуть ниже затылка, с трудом соглашаясь удержаться от стремления упасть на спину; от плена была свободна лишь одна короткая прядь, которая волнистой струйкой падала на лицо. Присев на край высокого стула, женщина положила сумочку на столешницу барной стойки, с вежливой улыбкой попросила бармена подать ей чашку кофе по-бедуински и, скользнув беглым взглядом тёмно-вишнёвых глаз по сидящим в зале, обратила всё своё внимание на ароматный напиток в фарфоровом сосуде.


@темы: Sibilla, XXI, Женщины, Италия, Фрагменты

00:00 

Сибилла. Май 1233, Китай; сентябрь 1395, Самарканд; октябрь 2006, Неаполь.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Май 1233, Китай.
У моей матери такие тонкие запястья, что когда мне было десять лет, я могла обхватить их сведёнными в кольцо большим и указательным пальцами. И узкие ладони с длинными тонкими пальцами, удивительно красивыми, как крылья красноклювого журавля. Когда эти руки приходят в движение, дыхание смотрящих замирает на губах, а сердце в груди пропускает удар. Её руки пишут в воздухе иероглифы «счастье», «любовь», «нежность» и моё имя, а оно никак не желает становиться в общий ряд, выбиваясь из него острыми углами и гранями. Отец сидит рядом со мной прямо на земле, прислонившись к стволу дерева спиной, а ему на плечо, кружась, падает лепесток отцветающей вишни. Он улыбается, глядя на мать, а когда она замирает, завершив танец, негромко просит: «Танцуй, Мэй Ланг, танцуй ещё!» И мать танцует, рисуя тонкими пальцами новые иероглифы, некоторые из них, самые сложные, мне пока ещё незнакомы, но я запомню их и уже завтра спрошу у учителя, что они значат. Или не спрошу: может быть, эти знаки предназначены только для моего отца?
Мать смеётся, протягивает ко мне руки, зовёт по имени, смешно произнося его и чуть переиначивая на свой лад: смягчает согласные, отчего оно становится немного похожим на мяуканье котёнка. Мать в танце подходит ближе и берёт меня за руку, тянет за собой, а я долго отказываюсь. Не могу я вместе с ней танцевать. У меня никогда не получится делать это так же красиво, как и она. Отец улыбается и кладёт мне на плечо свою ладонь, предлагая присоединиться к матери. Его руки большие, сильные и надёжные, словно в противоположность материнским. Неделю назад этими руками он убил человека, который пытался прокрасться в покои матери. Здесь не любят чужеземцев. Особенно тех, которые увозят из родных стен красивых женщин. Моя мать – красивая.
Она протягивает руку и я наконец-то вкладываю в неё свою ладонь, поднимаюсь, неловко отряхивая с ткани платья лепестки, и, стараясь не думать о собственной неуклюжести, делаю первые движения. Мне не обязательно сверяться с тем, правильно ли я ставлю ноги и верно ли изображаю тот или иной жест пальцами: я столько раз видела, как танцует мать, столько раз повторяла эти движения перед зеркалом, что могу танцевать с закрытыми глазами и без какой бы то ни было музыки. Хотя всё равно получается неуклюже, я смущаюсь, делаю неверный шаг и останавливаюсь. Но мама смеётся, сверкая тёмными глазами, отец вторит ей, а я вдруг ловлю себя на мысли, что у нас замечательная семья: мало кому из благородных господ удаётся жениться именно на той женщине, которую он хочет видеть рядом. Отец говорит, что он счастливый. Мать улыбается, смешно повторяя за ним это же слово по-итальянски. Странно, что она до сих пор по-настоящему не выучила язык. Я прячусь за деревом и, бросив на родителей последний взгляд, ухожу к беседке. И только там, оставшись наедине с собой, закрываю глаза и начинаю танцевать. Не сбиваясь ни на единым жестом. Но всё равно не так хорошо, как моя мать.
Танцуй, дитя, танцуй.

Сентябрь 1395, Самарканд.
…Под ногами противно хлюпает кровь. Они оставили одну женщину на полу, не пригубив ни капли. Просто разодрали горло и бросили валяться почти посреди комнаты, заливая пол вязкой тёмной жижей. Я чувствую их запах, слышу их движения неколькими залами восточнее, ощущаю их жажду… Сталь сверкает серебром, когда я прохожу мимо окна, в которое проникает лунный свет. Медленно и бесшумно. Один за другим три зала, четыре.
Они даже не сразу поняли, что произошло. По сколько им лет? Пятьдесят, сто? И уже трупов больше, чем у некоторых трёхсотлетних. Да в одном этом зале мёртвых тел больше, чем я видела за весь прошедший год! Все мужчины ушли воевать с Тохтамышем, а эти ничтожества воспользовались тем, что в городах и деревнях одни только женщины, дети и старики…
Я выдыхаю на ходу и становлюсь тем, что я есть. Вы приговариваетесь к казни.
Танцуй, палач, танцуй.

Октябрь 2006, Неаполь.
Билеты на самолёт похожи на перья огромной птицы, улетевшей в неизвестность и оставившей после себя только малое напоминание о своём прошлом присутствии. Флоренция. Фло-рен-ци-я… Само слово звучит подобно музыке и, как она, манит меня к себе. Сколько бы не прошло лет.
Но это завтра. А пока сквозь задёрнутые шторы проникает усталый свет заходящего солнца, слабенький динамик ноутбука неохотно рождает на свет знакомую каждым аккордом мелодию, небрежно сброшенные туфли остались где-то на грани ковра и пола, а руки сами тянутся рисовать знакомые символы. Только иные, не те, что писала в воздухе мать. Я не смогла бы начертать их искренне.
«Танцуй, Мэй Ланг, танцуй»… Голос отца, смех матери, запах цветущей вишни – всё подёрнуто полупрозрачной дымкой и видится мне как через запотевшее стекло старого театрального бинокля. Только музыка осталась со мной навсегда. И этот танец, давно забытый даже в самом Китае.
Я научилась танцевать лучше, чем моя мать. Только всё равно этого никто не увидит.
Танцуй, проклятая, танцуй.


@темы: Sibilla, XIII, XIV, XXI, Женщины, Италия, Китай, Самарканд, Фрагменты

La mascarade

главная