• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: маски (список заголовков)
22:54 

Камиль ибн Рияд. Апрель 17**. Европа.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
В одну из вёсен моих странствий мне довелось побывать в небольшом европейском городке в пору его наиярчайшего расцвета. Городок в устье неизвестной мне реки располагался невдалеке от торгового тракта, ведущего к столице, а потому он постоянно приобретал всё больше лучших черт своего времени, постепенно богатея, хорошея и развиваясь. С каждым годом в этот городок, устроившийся под тёплым солнцем, которое согревало плодородные земли, приезжало всё больше переселенцев, кои оседали в округе, отчего городок постоянно расширялся, пока однажды не превратился в один из крупнейших в той области страны. Однако же мне повезло посетить город в тот чудесный период, когда по широкому тракту нередко проезжали самые разные, порой весьма странные путники, но ещё до того, как дома подступили к самой дороге, а вся округа укрылась под пыльным саваном.

Конец апреля в тех местах всегда оказывался необычайно тёплым, плавно перетекая в ещё более радующий хорошей погодой май, а там уже и до лета было недалеко. Каждый день одаривался солнцем с рассвета до самого заката, и лишь изредка на небо набегали полупрозрачные облачка. В один из таких весенних дней я вместе со своим слугой остановился в придорожной таверне городка, и сразу же был осведомлён о последних новостях, коих в таком небольшом местечке всегда было не слишком-то много. Впрочем, на этот раз трактирщику было о чём мне порассказать. На западной окраине ещё вчера вечером остановился бродячий цирк. Уже к закату на том месте вырос сапфирово-синий шатёр с вышитыми на нём серебряными нитями большими звёздами, невдалеке в повозках заночевала труппа, и до рассвета над тихо спящим городом разносились птичьи крики, звериный рык и великое множество других странных звуков, столь характерных для цирка. Сегодня же в цирке прошло первое представление, вечером собирались устроить второе, потому как желающих посетить редкую в этих местах забаву оказалось так много, что за один раз все любители развлечений просто не уместились под сводами довольно-таки небольшого шатра. Особенным успехом пользовался один аттракцион, который, в отличие от остальных представлений, можно было посетить в любое время. Заинтересованный, я отправился вместе со слугой на западную окраину, едва успев умыться с дороги, переодеться и отдать дань вполне сносному для провинциальной таверны обеду.

Шатёр было видно издалека, но ещё раньше до моего слуха донеслись звуки цирка – живые, совершенно особенные и ни на что другое не похожие, как, впрочем, и чуть позднее появившиеся запахи животных, их еды и, прошу простить за подробности, отходов их жизнедеятельности. Мне пришлось поднести к лицу надушенный платок, и даже мой слуга, куда более привыкший к дворовым запахам, нежели я сам, первое время брезгливо морщился, пока наконец не привык. Полог шатра был опущен, возле него почти что не было людей – видимо, представление уже давно закончилось, а следующее планировалось начать ещё не скоро. Зато довольно большая толпа всех слоёв населения – от какой-никакой относительной знати до последнего чернорабочего – окружала стоящего возле некого двухметрового сооружения немолодого господина. Этот человек заметно выделялся из всей толпы и осанкой, и выражением лица, но особенно взглядом, какие вырабатываются с течением времени только у тех людей, которые многое повидали на своём веку, многое узнали и поняли, но далеко не всегда желают делиться познанным с другими. Взгляд этот показался мне понятным в первую очередь потому, что и сам я порой смотрю на мир и людей точно таким же. Но речь сейчас не обо мне и даже не о замечательном образце рода человеческого, хоть он и достоин упоминания в этой правдивой истории. Куда более важным я нахожу рассказать о сооружении, несколько возвышавшемся над людьми и стоящем сперва боком ко мне, отчего я не сразу понял, что оно собой представляет. Джабир, мой слуга, быстро очистил мне дорогу среди сгрудившихся вокруг необычного аттракциона местных жителей, и я смог подойти к непонятному сооружению поближе.

Это было зеркало. Высокое и широкое зеркало, в котором чётко заметны были часть толпы, небо, синяя ткань шатра и носок левого походного сапога господина с пристальным взглядом. Сам я в зеркале не отражался, потому как всё ещё стоял немного сбоку и не мог видеть себя, зато почти перед глазами заметил пришпиленный толстой иглой к раме зеркала желтоватый листок, коему полагалось быть афишей. Надпись гласила на двух языках, греческом и местном: «Впервые в этих землях! Зеркало Истины, отражающее не то, как вы выглядите, а то, какими являетесь на самом деле! Если не боитесь взглянуть на свою глубинную сущность, просто подойдите! Аттракцион совершенно бесплатный! Более того, любому, кто отразится в зеркале именно таким, каким его видят все окружающие, цирк обязуется выплатить сумму золотом, равную весу этого человека! Спешите!». Надо сказать, такого количества восклицательных знаков в одном абзаце мне ещё никогда не доводилось лицезреть. Почему-то подумалось, что текст составлял вовсе не стоящий рядом господин, а кто-то иной. Тем временем от толпы отделился невысокий худенький подросток в потрёпанной одежонке, босой, с торчащими в разные стороны немытыми волосами и слоем грязи под ногтями. Чуть помедлив, мальчишка почесал в затылке, махнул рукой и сделал несколько шагов, оказавшись прямо перед зеркалом. С ленивым интересом я проследил за его удивлённым взглядом, тут же появившимся на чумазом лице, и увидел отражение: сгорбленный старик устало сжимал сморщенные пальцы в замок и смотрел из-за стекла на ошарашенного паренька глубоко запавшими поблекшими глазами. Мальчишка судорожно сглотнул и бочком-бочком выскользнул из-под взора своих истинных глаз. Я встретился взглядом с сообразительным Джабиром, кивнул, указав жестом в спину быстро уходящего подростка, и тут же отвернулся. С полуслова и полувзгляда понимавший меня слуга тут же направился вслед за пареньком, догнав которого, должен был вручить несколько серебряников. Мешка золота они, конечно, не заменят, но этот мальчик, пожалуй, не видел ничего крупнее медяка, а потому такая сумма вполне позволила бы ему продержаться какое-то время, а если повезёт и хватит сообразительности, то и наняться к какому-нибудь проезжему купцу служкой, предварительно приведя себя в порядок, вымывшись и купив более-менее сносную одежду.

А к зеркалу тем временем приблизился ещё один любитель лёгкой наживы – мужчина средних лет, являющийся, должно быть, либо владельцем приносящих богатые урожаи плантаций, либо преуспевающим дельцом; говоря проще, кем-то из местного «высшего слоя». Мужчина был таким же провинциальным, как и всё здесь, даже воздух, но явно пытался всем своим видом показать, что он отличается от своих сограждан, а потому во всём был чрезмерен: слишком большим количеством перстней на слишком толстых пальцах, слишком заметным животом, с трудом спрятанным под слишком привлекающими взгляд одеждами, слишком презрительным взглядом слишком поросячьих глаз… Но всё это чрезмерное исчезало без следа, стоило только перевести взгляд с толстого мужчины на его же отражение в зеркале: упитанный мальчонка лет пяти, розовый, взъерошенный, с ручонками столь пухлыми, что они казались в локтях и запястьях перевязанными нитками, с надутыми губами, стоял по ту сторону стекла, ковыряясь толстым пальцем в носу, капризно щуря мелкие глазёнки и порываясь то нагло потыкать в кого-то испачканным пальцем, то зареветь без всякой причины. Секунды на три над толпой зевак воцарилась абсолютная тишина, которая по истечении этого времени взорвалась хохотом, улюлюканьем и издёвками над толстым господином, коий тут же, покраснев от смеси ярости и невольного стыда, если сие чувство хоть в некой мере было ему знакомо, поспешил прочь, неумело пытаясь двигаться быстро, а оттого став ещё более смешным.

За следующие минуты к зеркалу рискнули подойти ещё несколько любопытных и желающих получить главный приз, однако никто не смог отразиться в зеркале неизменным, оно всегда показывало в той или иной мере другого человека. Всё это время владелец аттракциона едва заметно улыбался в усы, подкручивая один из них пальцами правой руки, а левой легко опираясь на тяжёлую раму зеркала. На его лице не отражалось ни единой эмоции, кроме абсолютного неудивления увиденным – так, словно он заранее мог предугадать, каким именно покажется в зеркале новый подошедший к нему любитель лёгких способов разбогатеть. Впрочем, мне эта способность господина предугадывать отражения отнюдь не показалась чем-то из ряда вон выходящим. Должно быть, он сумел прочесть это в моих глазах, когда, очередной раз скользя взглядом по толпе, надолго остановился на мне. Из-под густых седеющих усов проницательного владельца аттракциона мгновенно исчезло подобие и без того едва заметной улыбки, он с минуту просто смотрел на меня, не обращая внимания на толпу, а потом снова заскользил взглядом по зевакам, перед этим еле видно мне кивнув – всего лишь лёгкий наклон головы, на который вряд ли обратил внимание кто-либо, кроме меня и, возможно, Джабира.

Развернувшись, я покинул толпу, не оглядываясь, и уже спустя четверть часа приблизился к той самой таверне, где остановился на ночлег. Отставший слуга догнал меня в начале нужной улицы, несколько мгновений молча изучал выражение моего лица, после чего всё-таки заговорил:
- Господин мой, тебя не заинтересовало Зеркало Истины? – услышав же в ответ, что оно привлекло моё внимание, Джабир непонимающе пожал плечами. – Тогда почему ты не захотел взглянуть на своё отражение? Ведь именно мой господин мог бы отразиться в нём таким, каков есть.
- Ты ошибаешься, - усмехнулся я, неторопливо продолжая подниматься по улице. – Отражение было бы совсем не похоже на того меня, какого ты видишь. Я знаю, каким бы оно было. Именно поэтому и не захотел приближаться к Зеркалу. Боюсь, далеко не все зеваки правильно поняли бы и объяснили некоторые детали облика моего отражения.
- Но мой господин всегда утверждал, что стремится видеть и говорить только истину, даже если она может не устраивать людей! Неужели это было ложью? – Джабир нарисовал бровями кривую линию, вопросительно их изогнув.
- Нет.
Слуга непонимающе моргнул, ещё пристальнее вглядываясь в моё лицо. Я остановился, посмотрев в его вопрошающие глаза, и с улыбкой произнёс:
- Все мы на самом деле далеко не такие, какими нас видят даже самые близкие друзья. Надо принимать это явление, как мы принимаем, что солнце садится на Западе, зимой в некоторых странах с неба падает снег, а люди однажды умирают. Быть внутри себя не совсем таким, каким кажешься окружающим, и порою носить на лице какую-то маску, - ещё не значит лгать себе или другим. Ложью было бы отрицать, что ты никогда ничего не скрываешь. Ложью было бы утверждать, что ты всегда таков, каким тебя видят. Ложью было бы самому верить, что не таишь внутри себя нечто, что по каким-то причинам не желаешь показать. Важно, понимая, что в глубине ты отличаешься от своего видимого образа, не лгать себе, отказываясь от этого знания, и уметь принимать себя таким, каков ты есть. Ибо нет лжи худшей, чем ложь самому себе, в которую ты сам веришь.
Джабир долго молчал, не отводя взгляда и словно пытаясь сквозь мои тёмные глаза увидеть то самое, что было сокрыто от него все те несколько лет, которые он провёл рядом со мной, путешествуя из одной части света в другую. Я не торопил его, всё так же стоя невдалеке от таверны, но пока не делая шагов, чтобы приблизиться к ней или, наоборот, уйти прочь. Прошло ещё несколько минут, прежде чем слуга, словно решив для себя что-то важное, встрепенулся и спросил негромко:
- Мой господин сказал, что знает, каким было бы его отражение в Зеркале Истины?
- Да, - просто кивнул я, уже зная, какой следующий вопрос задаст Джабир.
- И каким же?

Я глубоко вдохнул, чуть прикрыв глаза, и коснулся кончиками пальцев висков Джабира, мысленно возвращаясь к нескольким картинам из моей прошлой жизни, протекавшей ещё до того, как я встретил своего будущего слугу на арабском чёрном рынке и выкупил у хозяина за несколько жалких монет. Он не удивился моему жесту, когда я только потянулся к его вискам: слуга давно знал, что я отличаюсь от других людей. Я сам сказал ему об этом, прежде чем согласился принять на службу, - ещё там, на его родине, освободив от рабского ошейника и выслушав просьбу взять с собой. Я не стремился показать ему всё – да это было бы невозможно, - но некоторые события, коим сам я по тем или иным причинам придавал большое значение, утаивать не стал. Джабир не поднимал веки ещё спустя несколько секунд после того, как я закончил пролистывать перед его мысленным взором страницы книг собственной жизни. Глядя на слугу, я с интересом ждал, какова будет его реакция, услышит ли он мои слова о лжи самому себе, предпочтёт ли увидеть правду или отступит, не принимая ни настоящего меня, ни себя, который в глубине души давно понимал, что истина, а что вымысел.
Слуга моргнул, ещё одно мгновение глядел на меня затуманенным взором, после чего, словно встрепенувшись, отправился вслед за мной в таверну. Уже когда я приблизился к входной двери, он негромко окликнул меня. Я остановился, не оглядываясь на Джабира.
- Господин, каким было бы твоё отражение в Зеркале Истины? – в спину мне спросил слуга, и в этот момент я понял, что он уже сделал свой выбор, остановившись на самом простом.
- Мои руки были бы в крови, - просто ответил я и скрылся за дверью, зная, что Джабир не последует за мной, предпочтя остаться в счастливом лже-неведении. Я тоже давно сделал свой выбор, ещё задолго до того, как мой бывший слуга появился на свет. Завтра мне предстояло отправиться в путь уже одному.
…Нет лжи худшей, чем ложь самому себе, в которую ты сам веришь.


@темы: XVIII, Маски, Мужчины, Фрагменты

18:23 

Д'хор и Алтея Ильмариен. Вернассад. 978 год Исхода.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Ему показалось, что в её глазах блеснула задорная усмешка, но это всего лишь заходящее солнце сыграло шутку: лишённые зрачков чёрные глазницы Той-кто-говорит-с-ветром ничуть не изменились. Она отступила на шаг и слегка откинула голову назад, как если бы хотела пристально вглядеться в его лицо. Сколько бы не прошло времени, но этот невидящий взгляд по-прежнему вызывал у Д’Хора холодок вдоль позвоночника. Впрочем, это вполне мог быть всего лишь ветер.
- Это всё? – голос девушки привычно вплёлся в вязь ветряного шёпота; она всё же улыбнулась, как обычно, одними губами, и крутанула в руке тонкий меч, словно отлитый из самого воздуха. – Ты обещал, что не станешь сдерживать силу.
Д’Хор неопределённо повёл плечами, зная, что, даже не видя его, она с лёгкостью заметит этот жест, и сбросил с плеча плащ. Серая ткань укрыла отцветающий вереск, бывший почти единственным свидетелем их встречи, и чуть всколыхнулась, когда её складок коснулся порыв ветра.
- Это не так просто, - ответил он, наконец, стараясь, чтобы голос его не слишком явно свидетельствовал о том, что Д’Хор опасается переусердствовать и причинить ей вред.
- Как же в таком случае ты собираешься учить меня? Или предпочтёшь, чтобы я покинула Семью и ушла в большой мир, опираясь на кривую палку и не в силах защитить себя? – Та-кто-говорит-с-ветром скривила губы в теперь уже не озорной, но недовольной усмешке и вздёрнула подбородок; почти детский жест этот лучше иных слов демонстрировал всю серьёзность её намерений.
Д’Хор не проронил больше ни слова, вместо этого скользнув бесшумной тенью к эльфийке, вскидывая руку с мечом. Почти бесшумно. Ветер всё равно услышал, прочёл, предугадал, ощутил, почувствовал каждый его жест, всякое намерение - принёс ей, нашептал на ухо в считанные мгновения, ровно за один выдох до того, как Д’Хор нанёс удар. Тонкий сверкающий клинок, словно отлитый из самого воздуха, парировал атаку, отводя её в сторону, а Та-кто-говорит-с-ветром уже была готова атаковать сама. И они начали бой, больше похожий на танец, под музыку ветра, тут же пришедшего со всех сторон земли, поднявшего в воздух мелкие песчинки и сухие травы, окружившего два силуэта полупрозрачной пеленой, сквозь которую едва проступал свет ускользающего к закату солнца.
…Когда ветер затих, и Та-кто-говорит-с-ветром устало, но довольно переводила дыхание, Д’Хор опустил меч в ножны, сделал два шага вперёд, и, наклонил голову, чтобы соприкоснуться с девушкой лбами.
- Я научил тебя всему, что знал сам, сестра моя, - смотреть в тёмные глазницы было, как всегда, странно, но отчего-то сейчас Д’Хор не ощутил привычной неуютности от этого невидящего взгляда. – И больше не стану удерживать тебя от желания покинуть Семью. Иди с миром, Та-кто-говорит-с-ветром, и да хранят тебя духи предков.
Она улыбнулась по-настоящему искренне, услышав эти слова, и какое-то время стояла, не двигаясь, словно желая продлить долгожданный момент.
- Хотя мне всё равно не нравится эта идея, - отстранившись от девушки, с лёгким недовольством добавил Д’Хор, пнув носком сапога какой-то мелкий камешек. – Не хочу никуда отпускать тебя одну.
- Я не одна, - девушка шире улыбнулась ему и отступила на полшага назад. – Ты ведь знаешь, я никогда не бываю одна.
Ветер скользнул с востока и сбросил с её волос капюшон, распушив волосы. Та-кто-говорит-с-ветром весело рассмеялась, взглянув незрячими глазами в небо, как будто могла увидеть невидимое, и чуть отвела правую руку в сторону. Клинок, словно отлитый из самого воздуха, прощально сверкнул в лучах заходящего солнца и медленно растаял на ветру.


@темы: Иные миры, Маски, Фрагменты

20:15 

Л'лой-Лиэнн, богиня дневного света. Когда-то. Где-то.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Просыпалась ещё затемно, провожала звёзды песнями,
заплетала в косы длинные лучи солнца восходящего,
умывалась небом утренним и пила росу прохладную,
утирала щёки облаком, лепестками цветов нежными.
Босиком бежала к западу по траве недавно скошенной,
собирала, смеясь, камешки и бросала в море синее,
оборачивалась пеною, ослепительными брызгами,
на песке следами зыбкими, каплей, на ладони тающей.
Обнимала жарко, пламенно - так, как будто на прощание,
даря поцелуи долгие, словно бы поила нежностью...
Уходила уже затемно, уложив в постель согретую,
говорила на прощание: "Я вернусь, ты только жди меня".


@темы: Женщины, Иные миры, Маски

18:38 

Тобиас III Почтенный. Сат-Тор, Империя Пятого Солнца.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
- Не слишком ли горячо, Почтенный? – в глазах молоденькой служанки без труда можно было прочесть искреннее волнение: она впервые принимала участие в церемонии вечернего омовения, Тобиас был уверен в этом. Он помнил в лицо всех девушек, в чьи обязанности входило помочь ему принять ванну перед тем, как он возляжет на Императорское ложе. А если и не всех, то самых миловидных уж точно.
- Всё прекрасно, - с царственной улыбкой Тобиас успокоил девушку, и она поспешила подлить ещё немного ароматной горячей воды из церемониального кувшина, прежде чем отойти в сторону, чтобы потом бесшумно проскользнуть в соседнее помещение, а уж оттуда чуть позже вернуться со вновь наполненным сосудом – наполненным доверху, но так, чтобы ни одна капля драгоценной благоуханной жидкости не пролилась на пол. Иначе неловкой служанке грозила смерть. На памяти Тобиаса такое случилось лишь единожды – к счастью, - и он сам был бы рад отменить чрезмерно жестокий обычай, но… Что поделать – многовековая традиция.
Почтенный откинул голову, уложив её на специально устроенную небольшую подушку, расслабился и прикрыл веки, с удовольствием вдыхая нежный аромат… сегодня, кажется, хвои. Сосновой. А вчера был кедр, позавчера – ветивер, два дня назад – морская соль. В чередовании ароматов не прослеживалось никакого порядка, это всегда должно было оставаться непредсказуемым элементом, чтобы не огорчить Императора. Тобиас неплохо научился определять запах уже в первые мгновения, как, пройдя по устланной нежнейшим шёлком дорожке, оказывался в комнате перед опочивальней.
Ему нравилась эта традиция ритуального омовения. Тобиас всегда считал, что в ней есть нечто глубоко символическое: это очищение от дневной суеты, избавление от пыли и дурного настроения; в воде – как в объятиях небес. В общем-то, ему и своё положение всегда более чем нравилось. А кому может не быть в радость, когда выполняются все прихоти, лишь бы только не вызвать у Почтенного нервное расстройство и чрезмерное потоотделение, а едва ли не любая хорошенькая девушка мечтает оказаться на месте той служанки, что поливала ему спину, или, что и вовсе предел мечтаний множества женщин, проснуться с ним в одной постели и благодарной улыбкой проводить, когда он отправится на очередной ритуал вечернего омовения?
Однажды Тобиас выберет себе достойную пару и женится. Непременно по любви, никакие договорённости или выгоды для него не имеют значения, да и любой из обитателей Императорского дворца первым бросит камень в того безумца, который посмеет заикнуться о том, что Почтенный не имеет права жениться… да хоть на пастушке или дочери трубочиста. Главное – искреннее чувство, оно придаёт человеку волю к жизни, оптимизм и долгие-долгие годы здоровья. Научный факт – Тобиас когда-то читал об этом.
Его отец, Ирден VII, до конца жизни души не чаял в своей жене, Тобиас ещё в детстве не мог смотреть на родителей без улыбки. Его дед тоже был счастлив в браке, и прадед, и прапрадед, и все мужчины его рода, такого же древнего, как дворец, в котором они проводили почти все свои дни. Нет, это никогда не казалось Тобиасу скучным, тем более, что иногда Император выезжал на охоту, изредка вёл войны или мог попросту отправиться в гости к соседу, а ведь ритуал вечернего омовения никто не отменял, так что Почтенный никогда не был лишён возможности расслабиться в ароматной воде и несколько минут чувствовать себя почти Богом.
- Почтенный, прикажете пройти в опочивальню? – раздался тихий голосок одной из служанок, и Тобиас понял, что девушка права: вода уже начала остывать, а он сам едва не уснул. Нынче вечером Почтенный был немного утомлён, не выспался благодаря стараниям… ах да, как раз вон той служанки, которая в компании ещё одно девушки распахнула двери в Императорские покои и тут же вернулась, чтобы усыпать дорогу от ванной до постели свежими лепестками белых и чайных роз.
Тобиас даже не ответил, просто поднялся из воды, тут же ощутив на своём теле мягкость полотенец, которыми две девушки начали протирать влажную кожу. Почтенный дождался, пока они закончат, после чего ступил на шёлковую подстилку, чтобы девушки могли вытереть и ноги тоже, и лишь когда на его теле не осталось и капли воды, направился по усыпанному лепестками полу в спальню. Перед самым входом новенькая служанка помогла ему облачиться в ночную сорочку и следом за ним вошла в комнату.
За спиной Тобиаса раздался восторженный вздох девушки, впервые воочию увидевшей Императорскую опочивальню, а сам Почтенный только бегло улыбнулся: ему-то это было ничуть не менее привычно, чем ритуал омовения. Спальня и впрямь могла поразить воображение любого своим великолепием, но Тобиас даже не огляделся по сторонам – видел и не раз, - а сразу отправился к ложу. Он остановился возле него и терпеливо дождался, пока впечатлительная служанка, опомнившись, быстро подбежит к постели, чтобы откинуть одеяло. В комнате, несмотря на камин, было довольно прохладно: зима в этом году выдалась суровая, и даже горячее пламя не могло помешать ветру выстуживать под утро комнаты сложенного из камня дворца.
Почтенный с удовольствием залез под одеяло, предварительно позволив девушке убрать с его ступней несколько налипших лепестков, и с усталым вздохом растянулся на постели, такой удобной, что можно было уснуть в мгновение ока. Но как раз этого делать не следовало. Тобиас лишь закрыл глаза и поплотнее закутался в одеяло, чтобы оно как можно больше впитало тепло его тела, и потом не охлаждалось до самого утра. Почтенный слышал, как служанки тихо, чтобы не побеспокоить его, сметают с пола лепестки, как на специальной тележке увозят прочь его недавнее пристанище с горячей ароматной водой, как после этого почти все покидают покои Императора, и остаются лишь две девушки да старый слуга, не отправленный на заслуженный покой лишь потому, что его глубокий баритон нравился Императору куда больше голосов молодых претендентов на должность главного Императорского объявителя.
Всё это было привычным, знакомым и совершенно не отвлекало от дремоты. Тобиас и впрямь едва не уснул, как вдруг раздался стук распахнувшейся настежь двери, послышался шорох юбок присевших в реверансе служанок, а старый слуга исполнил свою главную и единственную обязанность, объявив громогласно:
- Его Величество Император!
Тобиас дождался, пока твёрдые шаги не доберутся до порога спальни, и в тот самый момент, когда Император ступил в свою опочивальню, он бесшумно выскользнул из-под одеяла. Император ещё не успел возлечь в тёплую постель, а Тобиас уже скрылся за небольшой дверкой в углу комнаты.
Он шёл по коридору, держа голову высоко поднятой, улыбаясь и прикидывая в уме, осмелится ли новенькая служанка пробраться в его кровать уже сегодня или ей потребуется ещё несколько ночей, чтобы набраться смелости. Он был абсолютно доволен собой и своей жизнью, считая себя одним из самых счастливых людей на свете. Ведь он – Тобиас III, Тобиас Почтенный. Тобиас, потомственная грелка Императора!


@темы: Маски, Иные миры, Фрагменты, Мужчины

18:53 

Сальватор. Июнь 1999. Санкт-Петербург, Россия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Стасу всегда нравилось в музеях. В них дышалось на удивление свободно, хотя почему-то большинство людей утверждало, что в музеях и галереях какой-то спёртый воздух, наполненный то запахом красок, то тонким налётом никогда толком не исчезающей пыли. Но именно в этих неделимых составляющих музеев и картинных галерей Стас находил для себя неуловимое очарование. Стоя перед той или иной картиной или скользя взглядом по прячущемуся за толстым стеклом предмету, он ощущал веяние времени, этого вечного стража жизни, чьей профессией испокон веков было менять привычный уклад, разрывать в клочья старое, порождать что-то доселе неизвестное и всегда двигаться вперёд, катить по наклонной плоскости голубой шарик с пятнами зелёного и белого. Только в местах, хранивших остатки чего-то давнего, с трудом дошедшего до третьего тысячелетия, можно было почувствовать дыхание времени настолько сильно и при этом не прикладывая никаких особенных усилий. Именно это и нравилось Стасу. Должно быть, потому он и планировал в начале июня, сдав выпускные экзамены, подать документы на исторический факультет.

Прохладная рука Марины, отвлекая от раздумий, легла на предплечье и мягко повлекла за собой, увела от манекена, на котором был представлен образец парадного наряда флорентийского мужчины времён Лоренцо Медичи. Стас словил себя на мысли, что в этом наряде было нечто неправильное, не полностью соотвествующее времени. Он не успел разобраться, что именно: слишком яркий цвет, излишне вычурная вышивка или что-то ещё, - юноша не слишком хорошо разбирался в одежде разных времён и народов, да и не успел он толком присмотреться, влекомый мягкой девичьей ладошкой. Однако ощущение неправильности не исчезло, оно поселилось где-то на задворках сознания, не слишком понятное, но от того ещё более явное. Оно чем-то походило на недоброе предчувствие, когда вроде бы ничего не должно случиться, но где-то в глубине души что-то дёргает за туго натянутые нити. Но если недоброе предчувствие всегда приносило с собой беспокойство, то это, доселе незнакомое ощущение, веяло чем-то странно приятным, хоть и совершенно непонятным.

- Смотри, - губы Марины почти что коснулись его уха, когда она наклонилась поближе и тихонько зашептала, чтобы своим смешливым голосом не обратить на них лишнего внимания других посетителей музея. - Образец чаши для омовения рук. Не могу себе представить, что в те годы только-только появилась вилка, а до этого люди, даже самые знатные, попросту хватали еду руками!
Стас лениво скользнул взглядом по стоящей посудине, на этот раз не скрытой стеклянной перегородкой, попутно рассказывая Маринке о ещё каких-то интересных деталях ренессанских застолий, как вдруг его глаза почему-то остановились на кубке, стоящем чуть в стороне от сосуда для омовения рук. Потускневшего серебра кубок был, в сущности, ничем не примечателен. Во всяком случае, не более той же "бадьи" для мытья рук или установленной на специальной подставке тарелки. Но Стас не мог отвести от кубка глаз, его притягивало к нему, манило, а непонятное чувство неправильности, рождённое при взгляде на мужской наряд, теперь сменилось чётким ощущением узнавания. Юноша замолчал, прервав свой рассказ на полуслове, и Марина вопросительно посмотрела на своего спутника, не понимая, почему он замолчал. А Стас всё смотрел на этот кубок и почему-то видел, как подносит его к своим губам, ощущая приятную прохладу металла и вкус вина, видел, как мерцают в глубине алого напитка отблески многочисленных свечей, видел, как после его губ на краю бокала остался едва заметный след - как бы ни были хороши салфетки, даже они не всегда помогают...

- Стас? - Марина коснулась его руки, желая привлечь внимание. Раньше он всегда чуть вздрагивал, когда она неожиданно дотрагивалась до него, старательно пытался скрыть свою реакцию и совершенно не имел представления о том, что Марина-то отлично всё понимает и что специально порой позволяет своим пальцам скользнуть по его ладони. Стас вздрогнул и сейчас, только девушка отчего-то осознала, что причиной тому было вовсе не её прикосновение, которого юноша, казалось бы, даже не заметил. Он впился взглядом в потемневшее от времени жалкое подобие бокала, побледнел, дрожал всем телом, словно его трясло в лихорадке или горячечном бреду, а его губы, поблекшие, словно лишившиеся сразу всей крови, судорожно двигались, что-то беззвучно бормоча. Марина взволнованно потрясла его за плечо, но Стас даже не обернулся. Всё так же глядя на кубок, он наконец начал произносить рвущиеся изнутри слова вслух. Вот только Маринка ничего не поняла. Она, конечно, знала, что Стасу всегда хорошо давались языки, но кроме обязательного в школе английского и немецкого (по собственной инициативе), юноша не учил других языков. А сейчас он бормотал непонятно что на каком-то странном подобии итальянского, насколько могла судить девушка. Несколько раз с его уст сорвались явно имена и фамилии - уж точно итальянские, даже её скудные познания в лингвистике позволили Марине это понять, - среди которых он с каким-то едва уловимым уважением в голосе вспомнил и того, чьим именем всего пятью минутами ранее называл всю эпоху. Стас всё бормотал, мутнея взглядом, а потом вдруг резко рванул руку вперёд, схватил кубок и сжал его бледными пальцами, которые знали - или помнили, - как прохлада сосуда ложится в ладонь.

- Ты что делаешь?! - в шоке прошипела Маринка, одной рукой тряся Стаса, а другой стараясь разжать его тонкие пальцы, в глубине души надеясь, что в музее нет камер наблюдения и никто не заметит этой выходки. - Стас, прекрати!
Юноша выпустил кубок из рук так же неожиданно, как и схватил его. Ещё несколько десятков томительно долгих секунд он смотрел на Марину мутным взором, в котором пряталось нечто непонятное девушке, нечто, никогда ранее не виденное ею в этих карих омутах, всегда таких спокойных, добрых и родных, а теперь вдруг забурливших с незнакомой страстью. Стас моргнул - и туман исчез из его глаз, как будто его и не было. Взглянув на Марину как-то по-другому, нежели раньше, юноша мотнул головой и рассеянно улыбнулся.
- Ты что это? - всё ещё подозрительно спросила девушка, цепляя друга под руку с явным намерением не отпускать его до тех пор, пока они не выйдёт из этого чёртового музея.
- Да так, показалось, - пробормотал Стас, послушно идя вслед за девушкой. - Не бери в голову, Маринка.

Она ещё раз покосилась на него, но промолчала. Каблуки её модных туфелек бодро отстучали по зеркальному паркету до самого выхода, откуда уже маняще веяло прохладой, свежим весенним воздухом и где ничто не напоминало об этой давящей пыльной спёртости, которую Марина никогда не любила. А Стас даже не заметил, как с его лица постепенно сползла улыбка, как будто стекла мелкой каплей по стеклу - медленно, оставляя за собой нечёткий след. Его рука всё ещё помнила прохладу кубка, в глаза бросались отражённые вином отблески свечей, а перед мысленным взором вставали яркие, невозможно реальные образы и в памяти всплывали слова на почему-то знакомом языке, чьи-то странно знакомые лица, вкусы, запахи, ощущения, звуки, - всё то, что он по какой-то непонятной причине забыл и что теперь возвращалось одним большим снежным комом, грозящим раздавить его, простого выпусника обычной школы, абсолютно не имеющего понятия о том, какой был вкус лучших флорентийских вин...

- Это он, точно он, - Игорь уверенно улыбнулся, следя взглядом за неуверенно шагающим по улице молодым человеком. - Я уверен в этом. У мальчика всегда была тяга к искусству, сколько его помню. Немудрено, что память начала возвращаться к нему именно здесь.
Клара молча хмыкнула, достала из бардачка пачку "Голуаз" и закурила, не дожидаясь, пока Игорь предложит ей зажигалку.
- Староват он для обретения памяти, - женщина выпустила колечко дыма в лицо Игорю и усмехнулась. - Боюсь, в таком возрасте он может принять её за проявления какого-нибудь психического заболевания с залихвастым названьицем. А уж когда сны начнутся...
- Не староват, - возразил её спутник. - А если сам не сообразит, что к чему, мы ему поможем. Не так ли?
- А то у нас есть выбор? Мир-то спасать надо, - женщина невесело усмехнулась, глубоко затянувшись сигаретой. - И всё же я сомневаюсь, что всё пройдёт так просто, как ты рассчитываешь.
- Сомневаешься? А вот сейчас посмотрим... - и Игорь высунул голову в окно.
- Ты же не будешь... - начала Клара, но была прервана.
- Эй, Сальватор! - громко выкрикнул он вслед медленно уходящей парочке и тут же скрылся в кабине.
- Болван, - скупо прокомментировала Клара, покачав головой. - Какой же ты болван, Джиакомо...


Маринка щебетала что-то, но Стас не прислушивался к её словам, полностью погружённый в свои мысли и не свои воспоминания. Не свои? Он просто медленно отмерял шаги, почти ничего не видя и совсем ничего не слыша вокруг. Когда девушка окликала его, он не отвечал, и она просто чуть сильнее сжимала его руку в своей, с беспокойством подумывая о том, что надо будет посоветовать его матери показать парня врачу. А Стас ничего не видел и ничего не слышал. Совсем ничего.
- Эй, Сальватор! - возглас откуда-то из-за спины ворвался в голову ещё одним снежным комом, призванным разрушить то немного уцелевшее, что осталось после первого.
Маринка удивилась, услышав столь редкое для столичной улицы имя, но спустя мгновение была не просто удивлена, ошарашена - когда Стас, неожиданно остановившись и снова вздрогнув, как и тогда, в музее, обернулся и с какой-то внутренней радостью и внешним недоверием произнёс:
- Д-да?


@темы: XX, Маски, Мужчины, Россия, Фрагменты

15:15 

Виенна Р’иинн. 135 год Эры Искушения. Город Талмарин.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Там башни рвутся в небо серебристо-серыми сверкающими шпилями, словно стеклянные цветы, тянущиеся к глотку солнца и ясной голубой глади, поящей их своими сладкими слезами. На вершинах башен драгоценными каменьями выложены узоры столетий; омываемые дождями и целуемые ветрами, они сверкают в лучах восходящего и заходящего солнца, сияют в отражённом свете луны и бросают на мостовые отблески ночных звёзд.

Там улицы, ведущие к дворцу, подобны лабиринтам, чьи стены в рост человека увиты плющами трёх главных оттенков зелёного: того, что подобен огранённому изумруду из короны Императора, того, что схож с глазами дикой кошки, живущей в скальных пещерах у северной окраины города, и того, что напоминает морские воды ранней весною после дождя, когда оно ещё не успело впитать часть небесной синевы. И можно часами идти вдоль этих стен, касаясь прохладных, росистых поутру листьев, не находя нужного поворота, который приведёт к заветной цели.

Там дома горожан разрастаются вокруг Императорских чертогов по расширяющейся спирали, рисуя почти идеально правильную округлую линию, у которой нет начала, а конец ещё не наступил. Утопая в зелени садов и колере множества цветов, растущих в домах знати и купцов, ремесленников и поэтов, докторов и стражников, дворец Императора и сам подобен необыкновенному серебряному цветку на трёхцветном зелёном поле – круглом цветном пятне меж бескрайней мёртвой пустошью и столь же безграничным морским простором.

Там с одной стороны в холодные скалы, безнадежно пытаясь источить их, бьётся водная стихия, роняя на серый камень, лёгший в основу невесомого серебристого Императорского дворца, свои прозрачные солёные капли. В морской пене скрываются сверкающие чешуёй на хвостах русалки, потерявшие все надежды заманить сильных духом жителей небывалого города в свои смертельные объятия, но приплывающие со злорадным смехом полюбоваться на то, как порой море разбивает о скалы тела потерявшихся в шторме торговых кораблей.

Там с другой стороны едва ли не к самым порогам окраинных домов, стараясь победить зелень их садов и яркость красок цветников, подступает пустошь, приносит суховеи и песчаные бури, жар бескрайнего пекла, пересечь которое берутся лишь мастерски подготовленные караваны, герои-одиночки и сущие безумцы. На вечерней заре, когда алые лучи солнца скользят по самым вершинам песочных насыпей, на горизонте вырастают призрачные города и страны, небывалые существа и прекрасные девы, но горе тому, кто примет их за реальность и попытается достичь: кто знает, через сколько лет его истончённый суховеями скелет найдут среди горячих песков.


…Там уже седьмую неделю самой тёплой поры года, доселе всегда бывавшей и наиболее плодородной благодаря приносимым с моря дождям, не выпало и капли влаги. Там стены городских лабиринтов утратили свой изысканный цвет одного из трёх оттенков зелёного, превратившись в просто листья – жёлтые, рыжие и грязно-серые. Там с северных гор всё чаще по ночам спускаются скальные кошки, потерявшие надежду отыскать в пропекшихся насквозь горах хоть какое-то пропитание и пытающиеся найти его в городе, где их яркая зелень глаз и острые когти стали ночным кошмаром. Там драгоценные каменья на шпилях башен дворца Императора потускнели и запылились, едва ли не пойдя трещинами под горячими лучами некогда живительного, а теперь смертельного солнца.

И идёт по улицам города, по шуршанию опавших листьев, по серой горячей пыли простоволосая босая женщина в платье белого шёлка, подола коего не решается коснуться ни одна песчинка. И расступаются пред нею случайные прохожие, смолкают и без того редкие разговоры и ленивая брань небесам за ниспосланный на город жар. И проходит мимо жилых домов, конюшен, богатых усадеб, торговых рядов, мастерских ремесленников, минует дворцовые сады и фонтаны, вступает в тень от высоких тускло-серебристых шпилей дворца Императора, но минует и их, ступая босыми ногами по горячей дороге к северной окраине города.

И там, за чертой, отделяющей владения людей от царства неподвластных им тварей, скальные кошки провожают женщину голодными зелёными глазами, бьют длинными хвостами по исхудавшим нынче бокам, щерят клыкастые морды, впиваются острыми когтями в потрескавшуюся от засухи почву, но не двигаются, пока дева в белом не исчезает в пыльной дали. И женщина продолжает путь уже не по городским улицам, но по голой земле, постепенно вливающейся в скальную породу, неровную и шершавую, как чешуя мифических драконов, давно исчезнувших в небытие. И неспешно поднимается в горы узкой тропой, неразличимой для тех, кто не знает, где искать её начало, и опасной для тех, кто не ходил по ней без должного обучения, длящегося далеко не один день. И останавливается лишь на самом краю опалённой солнцем высокой скалы, выступающей над морем, лениво лижущим далеко внизу быстро просыхающие камни.

Когда спустя несколько часов с моря веет первый за долгие недели прохладный ветер, несущий запах влаги, жители города уже готовы встретить его. Распахнув настежь окна и двери, покинув свои дома, они, не разбирая, где слуга и где господин, идут к садам, окружающим дворец Императора, и смотрят ввысь, где серебристые шпили, коим недолго осталось пылиться, упираются в постепенно темнеющие небеса. И когда море, волнуясь, вырастает высокими пенными гребнями, когда молнии кривыми росчерками прорисовывают иссиня-чёрные тучи, когда первые капли спасительного ливня касаются крыш, мостовых, восторженно поднятых к небу лиц, серебристых шпилей дворца, пушистых дел довольных скалистых кошек, жизнерадостному грому вторит тихая и пронзительная людская молитва. И беснующиеся ветры, надолго забывшие путь в зелёный город, возвращаются, налетают со всех сторон сразу, гоня всё новые и новые тучи, неся всё новые и новые дожди, снова и снова ударяя в барабан грома, наконец-то осеняя верующих своим благословением.

А на самом краю выступающей над бушующем море скалы, омытой слезами неба, под тёмным пологом туч, освещаемая яркими сполохами молний, босая и простоволосая, в прилипшем к телу мокром платье белого шёлка, танцует с двумя полупрозрачными веерами слепая Виенна Р’иинн, Та-кто-говорит-с-Ветром, ловит губами прохладные капли и, подталкиваемая пылким любовником, звонко смеётся в небо, радостно закрыв глаза и открывая ветру такие невинные и порочные свои объятия…


@темы: Маски, Иные миры, Женщины

15:15 

Маргарита Седых, 90-е, Москва, Россия - 2000-е, Италия, Испания, Франция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Последние десять лет она носит только белые одежды. Ослепительно-белого цвета в красных цветах или узорах. Всё в её гардеробе – от модной итальянской обуви и фирменного белья до пальто, зонтов, сумочек и шляпок – имеет снежно-белый цвет с алыми рисунками. В середине девяностых, когда она стала приверженкой этого одной ей понятного стиля, находить хорошую одежду белого с красным цветов было не так-то просто; всё-таки это не самое распространённое сочетание, в особенности для пальто, плащей и обуви. Тем более в стране, всего несколько лет назад бывшей составной частью некогда великой державы, а потом в одночасье оказавшейся одной-одинёшеньке меж молотом Европы и наковальней Азии. Десять лет назад даже в столице было сложно с белыми в красных цветах тканями. Тогда она продала однокомнатную квартирку на окраине, доставшуюся ей от покойной бабушки, не ахти какую мебель, несколько старых золотых украшений, купила билет на самолёт, выбрав маршрут методом тыка пальцем в списке ближайших маршрутов и улетела. В Италию, где даже посреди ночи можно было найти новенькие белые босоножки с красным шитьём или тех же цветов красивую шляпку. Всего с несколькими сотнями местных денег в кошельке (беленьком с красными бисеринами) она сменила имя, начала жить так, как ей хотелось, и уже спустя несколько лет могла позволить себе заказывать новые туфли у самых именитых мастеров, придирчиво выбирать платья из десятков моделей всемирно известных кутюрье и почти не вызывать удивления тем, что никогда не одевалась в другие цвета, кроме белого с красными узорами или цветами. Никак иначе. Это – её траур по некогда умершей любви.

Он умирал медленно и красиво, как это описывают в приключенческих романах или снимают в мелодраматических фильмах Нового Света. Он умирал почти картинно, почти – потому что всё происходило на самом деле и отнюдь не было плодом чьего-то воображения. Однако пока он падал, запрокинув голову, словно прощаясь с небом и облаками, раскинув руки, будто желая обнять этот мир напоследок, сердце в её груди успело ударить так много раз, что она сбилась со счёта, а пар, поднявшийся от губ после невольного тихого вскрика, давно растворился в холодном воздухе. Потом об этом случае писали в газетах, используя громкие эпитеты и вычурные фразы, называя его «талантливым, подающим большие надежды студентом», «гордостью университета», «будущим гением, чья жизнь прервалась слишком рано», «надеждой государства», «несчастной жертвой случайной бандитской разборки» и ни слова не упоминая о том, как замечательно он жарил картошку, старательно посыпая её мелко порезанным зелёным луком, как смешно потягивался по утрам, сцепляя пальцы в замок и далеко отводя руки за спину, как забавно прищуривал левый глаз и прикусывал нижнюю губу, когда о чём-то глубоко задумывался, как называл её едва ли не каждый раз другим именем, создавая из самого, в общем-то, обычного сплетения букв многочисленные интересные сочетания, как тихо дышал ей в шею, засыпая по ночам, как планировал заработать много денег, жениться на ней и увезти куда-нибудь, где сможет превратить её жизнь в сказку.

Ничего не написали и о том, как медленно и почти картинно он падал, подняв голову и широко раскинув руки. Она же наблюдала за этим падением, словно всё происходило не с ней, а с кем-то другим, а она была лишь сторонней наблюдательницей, зрительницей нового кинофильма с участием молодых актёров, один из которых не очень-то умело изображал трагическую смерть. И оператор перестарался: уж больно медленно падал главный положительный герой. Когда же его спина наконец коснулась почти нетронутого снега, а из губ вырвался последний хрип, смешанный с алой пеной, она сделала несколько шагов вперёд и потом долго-долго стояла, наблюдая, как на ослепительно-белом полотне рисуются красные узоры и бутоны роз, пионов и каких-то других, доселе незнакомых ей цветов. Она не двигалась, пока скрещивались линии, рождались соцветия и тянулись в разные стороны лепестки. Не двигалась, когда откуда-то с верхних этажей стоящего невдалеке дома раздались какие-то взволнованные возгласы. Не двигалась, когда мороз начал прокрадываться от кончиков пальцев ног вверх до колен и ещё выше. Не двигалась, когда спустя целую вечность приехала визжащая старенькая машина, белая с красным крестом на капоте, и из неё медленно-медленно начали выходить люди. Не двигалась, когда её трясли за плечи, о чём-то спрашивали и тащили неизвестно куда. Для неё всё вокруг превратилось в монохромную киноленту, которую сломанный проектор тянет впятеро медленнее. Пожалуй, впервые по-настоящему она пошевелилась лишь после того, как сошла с трапа самолёта в аэропорту Рима в своём лёгком летнем сарафанчике белого цвета с красными маками.

Сегодня вы могли бы встретить её на улицах Неаполя, где она сейчас живёт, или на одном из модных показов в Италии, Франции и даже России, куда она смогла ненадолго вернуться лишь спустя семь лет после своего быстрого отъезда. Нередко она бывает на презентациях новых кинолент, особенно тех, что принято называть «арт-хаус», хотя предпочитает всё же фестивали ретро-фильмов, испытывая некую болезненную радость от просмотра чёрно-белого кино. Или поищите её на Ибице в одном из прибрежных кафе, откуда круглые сутки доносятся мелодичные звуки приятного чиллаута, - там она бывает почти каждое лето. Поверьте, встретить её не так сложно, а узнать и того проще. Хотите, я угадаю, какой будет ваша первая мысль о ней? Вы ей посочувствуете или даже пожалете, если, конечно, знаете историю её жизни. А если не знаете, то подумаете: «Как странно, почему эта красивая женщина в одеждах белого цвета с красными цветами или узорами осознанно сделала себя старой девой в неполные тридцать?». Быть может, вы даже тихонько проговорите это себе под нос. Тогда кто-нибудь из стоящих рядом людей, имеющих куда большее представление о её персоне, нежели вы, наклонится к самому вашему уху и поведает то, что знает сам. Тогда вы взглянете на неё второй раз, удивитесь и позавидуете ей. Да-да, позавидуете. Потому что никогда не сможете быть настолько же счастливы в жизни, как она – в своём белом трауре. Белом с красными цветами или узорами.


@темы: XX, XXI, Женщины, Испания, Италия, Маски, Россия, Франция

16:03 

Василиса и Константин. 1999. Московия, Русь-матушка.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Седьмой раз подряд за последние пять минут она попыталась проникнуть в зал заседаний, но снова потерпела неудачу, отделавшись синяками на обоих запястьях (двое детин одинаковых с лица выставляли её за дверь довольно осторожно, но явно недооценили свои собственные силы), испорченным настроением и приступом здоровой злости. Поругавшись для порядка себе под нос, девушка оглянулась по сторонам, убедилась, что никого нет, и наклонилась к двери, приникнув к замочной скважине, сквозь которую вполне можно было разглядеть, что происходит в зале заседаний, где собрались уже почти все приглашённые. Пустыми оставались лишь несколько стульев по обеим сторонам длинного стола, да высокое кресло во главе. Гости о чём-то приглушённо переговаривались (до неё долетали лишь обрывки фраз), шутили, смеялись, изредка явно переругивались, какая-то вспыльчивая кикимора даже умудрилась метнуть в соседа то ли комком болотной тины, то ли полусгнившим цветком кувшинки.

Под лопаткой засвербило. Девушка передёрнула плечами, не желая отвлекаться: по ту сторону двери как раз начали выяснять отношения сидящая в здоровенной бочке зеленоволосая русалка и солидного вида котяра с золотой цепью на шее ("Аки новый русский!" - хихикнула мысленно девушка). Увлечённая этим зрелищем, она ещё трижды передёргивала плечами, прежде чем сообразила, что под лопаткой вовсе даже не чешется - просто кто-то периодически постукивает ей по спине пальцем. Девушка прикрыла глаза, ожидая скорые проблемы, шумно выдохнула и, резко крутанувшись на каблуках, развернулась, почти полностью готовая предстать перед лицом опасности.

Опасность улыбалась. Опасность обаятельно улыбалась во все тридцать два белоснежных зуба, очаровательно сверкала сапфирово-синими ("Ой, мамочки!") глазами и сдувала со лба неуместно упавшую на лоб прядь тёмных волос. Опасность смотрела на девушку сверху вниз, чуть приподняв правильной формы бровь и являя на красивом лице выражение то ли вежливой заинтересованности, то ли умело сдерживаемого смеха. Опасность оказалась чертовски привлекательным молодым мужчиной чуть выше среднего роста, стройным, одетым по последнему писку моды, даже слегка щеголеватым, но при этом кажущимся словно бы сто лет знакомым, как соседский мальчишка, друг по песочнице, к четверти века выросший, похорошевший, добившийся больших успехов, но при этом оставшийся старым добрым знакомым.

- З-здрасьте... - неловко кивнула девушка, чтобы как-то сгладить нависшую над ними паузу. Закинув длинную золотисто-русую косу за спину, она засунула руки в широкие карманы джинсов и теперь стояла, чуть покачиваясь с пяток на носки, всем своим видом демонстрируя, что она тут совсем случайно, не имеет ровным счётом никакого представления о закрытом заседании и вообще просто ждёт подружку, которая пошла припудрить носик.
- И вам добрый вечер, - ещё шире улыбнулся молодой человек ("Ой, како-о-о-ой! Держите меня семеро!"), отчего показался ещё более обаятельным, хотя девушке казалось, что дальше уже и без того некуда. - Вы на ЗаЗаГерС?
- За-за-что? - переспросила она, на несколько секунд от удивления зависнув на кончиках пальцев, а потом шумно шмякнула каблуками ботинок о пол.
- Закрытое Заседание Героев Сказок, - терпеливо, как школьнице, объяснило дивное видение мужеского полу, достав из кармана бейдж и махнув им перед носом девушки, которая, впрочем, не успела прочесть имени своего собеседника.
- Да-да, именно туда. Только меня не пускают, свол...эээ... нехорошие! - вовремя прикусила она язык, чтобы не показаться совсем уж не сказочной, а очень даже а-ля двадцать первый век. - А меня не меньше других волнует проблема потери популярности народных сказок у детей дошкольного и младшего школьного возраста! Разве я виновата, что на это дурацкое заседание приглашали только по одному представителю от каждого рода?! Разве я виновата, что этот старый козёл-профессор мне за доклад на два балла меньше поставил только потому, что ему, видите ли, не по душе мой характер?! А?!

Девушка даже шаг вперёд сделала, едва ли не наступая на внимательно прислушивающегося к её словам молодого человека, словно это он и был пожилой привиредливый Козёл Иванович, которого, кстати, все студенты недолюбливали. Впрочем, девушка тут же сообразила, что не на того ругается, быстро сделала шаг назад и снова принялась нервно покачиваться с пяток на носки, хмуро глядя на стоящего перед ней человека. А тот, не прекращая обаятельно улыбаться, вдруг спросил:
- Простите, а с кем я имею честь?..
- Василиса, - просто ответила она, внутренне охнув ("Надо же, имя узнаёт! Авось понравилась я ему?").
- Василиса Прекрасная? – не то спросил, не то сказал он, на что девушка отреагировала усмешкой.
- Нет, не она.
- Значит, Василиса Премудрая?
- Угу, вы бы это Козлу сказали, - откровенно хихикнула девушка.
- Тогда… - молодой человек задумался, забавно закусив нижнюю губу и подняв глаза к потолку.
- Скорее уж Василиса-вполне-себе-ничего-такая-и-к-тому-же-не-дура, - хмыкнула девушка, а уже через мгновение с удивлением наблюдала, как представительный молодой мужчина держится за живот и покатывается от хохота, утирая тонкими аристократическими пальцами выступившие на красивых глазах слёзы.

Отсмеявшись, случайный знакомый достал из кармана пиджака снежно-белый платок, утёр им мелкие капли влаги с ресниц, вернул платок на место, после чего галантно подал Василисе руку. Девушка возрилась на протянутую ладонь, как Змей-Горыныч на меч-кладенец в руке добра молодца, - так же удивлённо и непонимающе. Но молодой человек терпеливо держал ладонь на весу, так что нужно было как-то реагировать.

- Это в каком смысле? – спросила Василиса, в полной мере осознавая глупость вопроса, но не имея времени придумать хоть что-то пооригинальнее.
- Я приглашаю вас на заседание. В качестве исключения. Вы даже можете зачитать свой доклад наравне с другими приглашёнными, - просто сказал красавец мужчина и приоткрыл дверь в зал. Василиса была так ошарашена, что не нашла ничего лучше, кроме как плюхнуть свою ладошку в протянутую руку и последовать вслед за своим малознакомым собеседником в помещение. А там уже смолкли шум и звук голосов, на них устремились сотни глаз (пар, троек и десятков с носа), и девушка судорожно сглотнула, представив, как после заседания старшая сестра, присутствующая здесь как раз таки по приглашению, с удовольствием придушит родную кровиночку, не озаботившись даже о наличии живой воды в ближайшем аптечном киоске.

Молодой человек тем временем двинулся к противоположному концу зала, где усадил Василису на удобный стул по правую руку от стоящего во главе кресла, больше похожего на уменьшенную копию королевского трона ("Я не верю в любовь с первого взгляда! Не верю! Я не верю! Ой, мамочки, ну какой хорошенький, а?"). Девушка молча (!) присела на самый краешек стула, осторожно поглядывая из-под опущенных ресниц на гостей, которые теперь во все глаза откровенно пялились на неё, словно она и не Василиса-вполне-себе-ничего-такая-и-к-тому-же-не-дура двадцати лет от роду, а Чудо-Юдо какое-нибудь. Впрочем, нет, Чудо-Юдо сидело от неё метрах в десяти и старательно вылупливало большущие глазищи, как и все остальные. Василиса нервно покосилась на своего спутника, но подавилась уже готовым соскользнуть с губ вопросом, когда поняла, что тот уселся в то самое похожее на трон кресло и водрузил на стол возле своей левой руки табличку с надписью «председатель». Девушка кашлянула, пытаясь показать этим звуком одновременно несколько мыслей: а) ах, бессовестный, не мог сразу сказать, а я-то так перед тобой изголялась; б) какая же я дурында, так опростоволоситься перед таким мужчиной, и что он только обо мне подумал; в) всё прощу, только пригласи потом чайку в буфете выпить, а?

Молодой человек обаятельно улыбнулся, глядя только на неё, потом вдруг подмигнул, отчего у Василисы душа в пятки ушла, после чего перевёл взор на остальных участников заседания. Но перед тем, как начать свою речь, которую явно ожидали все остальные, председатель склонился к Василисе и тихим шёпотом, чтобы только она услышала, спросил:
- Пойдём потом кофе выпить, а?
Девушка только кивнула, ослепительно улыбнувшись мужчине своей мечты. Пересталась слегка, наверное, - какой-то старичок-боровичок напротив схватился за сердце, словно увидел не девичью умешку, а волчий оскал. Но Василиса этого не заметила, потому что мужчина всей её жизни тоже улыбнулся, на этот раз как-то даже немного застенчиво, и тихонько добавил:
- Обещаешь?
- Обещаю! – громким шёпотом провозгласила Василиса, чем заработала ещё несколько порций пристальных взглядов.

А председатель тем временем принял серьёзный вид и начал торжественное приветствие, как оно полагается по всем традициям. Только в самом конце своего выступления молодой человек хитро усмехнулся.
- Пожалуй, прежде чем перейти к повестке дня, я представлюсь тем, кто меня ещё не знает, - красавец снова подмигнул Василисе. – Константин Константинович. Бессмертный. Можно просто – Кащей.

Василиса упала со стула.


@темы: XX, Женщины, Маски, Мужчины, Россия

01:41 

Анна и Стас. 195*-1999. Москва, Россия.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Когда она решила, что умрёт в день своего сорокалетия, сразу стало намного легче жить. До сих пор её нещадно терзали мысли о том, что однажды она состарится, превратится из молодой красивой женщины в немощное сморщенное тело, способное лишь на поглощение пищи, испражнение жидкостей и вялое шевеление конечностями. Теперь же выходило так, что умрёт она задолго до того, как утратит возможность выглядеть более-менее достойно и сама за собой ухаживать. Сперва она думала ограничиться тридцатью годами, но, пересмотрев старые фотографии бабушек-прабабушек и взглянув мельком на свою мать, поняла, что благодаря генам и собственным умелым ручкам в тридцать будет выглядеть не старше двадцати с небольшим, да и в четыре десятка годков вполне себе ничего останется. Но дальше - ни-ни!

Когда она решила, что умрёт в сорок лет, сразу стало намного проще. Раньше казалось, что жизнь почти бесконечно длинная, и никуда не нужно торопиться с познанием всех её прелестей - успеется. Но в то же время было постоянное ощущение, что жизнь коротка, что она может оборваться в любой момент, а потому нужно всенепременно успеть испробовать всё-всё-всё, узнать то, чего она не знает и позволить себе столько слабостей и искушений, сколько может выдержать тело. Теперь оба глупых предрассудка остались далеко в прошлом. Она совершенно точно знала, сколько ей осталось ходить по планете, а потому могла составить чёткий план развлечений и искушений, чтобы одновременно и не распаляться на несколько десятков занятий, но и не прибывать в состоянии пассивного ничегонеделания.

Когда она решила, что умрёт в день своего сорокалетия, вслед за этим решением последовали другие, логично связанные с первым, точно такие же чёткие, ясные, а потому просто-таки гениальные, а ведь всё гениальное - просто. Она совершенно точно определилась, что никогда и ни за что ни в кого не влюбится. Не будет романтических встреч под луной, беззвучных рыданий в подушку, подсчётов расходов на свадьбу и составления брачного контракта. Зачем все эти сложности, зачем такой риск? Она достаточно много слышала печальных историй о несчастной любви и о том, как некоторые не слишком сильные духом влюблённые особы наглатывались таблеток или перерезали вены в ванной. А так как она была девушкой весьма впечатлительной и при этом не обладала особо сильным характером, она чётко сознавала, что такой печальный исход вполне возможен, а этого она допустить не могла, иначе как же тогда её решение умереть ровно в сорок?

Когда она решила, что умрёт в сорок лет, многие вопросы тут же сошли на нет. В детстве она играла со своими красивыми куклами в дочки-матери и представляла себе, как однажды к ней приедет прекрасный принц, женится и сделает ей очаровательную дочку, которой всегда будет пять лет, с самого рождения и до самой смерти - чтобы благополучно миновать период пелёнок-распашонок, но и не достичь подросткового максимализма с переходным возрастом вкупе. Поэтому она отметила в своём мысленном списке дел, которые никогда не стоит даже начинать, пунктик "не иметь детей". Ведь дети мало того, что отнимают кучу драгоценного времени, которого до сорокалетия на самом-то деле не так уж много, но ещё и требуют от тебя потом определённой доли ответственности, например, ухода за будущими внуками, а этого она себе позволить никак не могла, потому что в сорок лет должна умереть. Так куда тут внуки?

Когда она решила, что умрёт в день своего сорокалетия, за окном светило ласковое весеннее солнце, из колонок звучала любимая лёгкая музыка, пальцы обнимали стакан с прохладным соком из свежевыжатых апельсина и грейпфрута в соотношении два к одному, под ухом кое-как держалась телефонная трубка, из которой доносился восторженный голос очередного поклонника, а настроение грозило вот-вот дотянуться до одной из самых высоких шкал, какие только существуют. Она записала все свои мысли и ощущения в потрёпанную кожаную тетрадь, чтобы потом никто не обвинил её, будто она приняла столь важное решение в плохом настроении, состоянии затяжной депрессии или после тяжёлого разрыва со своей половиной. Ей было потрясающе хорошо и весело, и эти чувства усилились вдвое, когда она выбрала день своей смерти.

Она была по-своему счастлива в эту минуту и много минут, часов, дней, недель, месяцев и лет после.


Когда ей было двадцать три, она уже знала вкус почти всех алкогольных напитков, имела какое-никакое представление о наркотическом кайфе и разбиралась в дорогих сигаретах. Она получала невыразимое удовольствие, когда первый раз пробовала эти мерзости, как сама их называла, но потом тут же теряла к ним интерес.

Когда ей было двадцать семь, она по уши влюбилась в своего начальника. Он был вдвое старше, женат и имел троих детей. Она по утрам громко хохотала, лёжа на подушке лицом вверх, показывала язык луне, когда прогуливалась по ночам в полном одиночестве или с каким-нибудь из недолгих приятелей, и составляла в два столбика список всех достоинств и недостатков любимого начальника, после чего, тихонько хихикая, нещадно вымарывала пункт "невероятно хорош в постели", потому как абсолютно не имела представления о том, является ли это правдой.

Когда ей было тридцать, она подобрала на улице бездомного котёнка, притащила его к себе домой, вымыла, обзаведшись десятком кровоточащих царапин, накормила и привела в божеский вид. Котёнок оказался невероятно хорош, до безобразия обаятелен и совершенно паскуден, от чего она умудрялась одновременно и приходить в восторг, и наливаться оправданной злобой. Она назвала кота Сынок, чем шокировала свою мать, только в тот момент окончательно потерявшую надежду увидеть внуков.

Когда ей было тридцать два, она встретила меня. Меня звали Стас, мне только-только исполнилось шестнадцать, я окольными путями уехал из родного города в столицу на заработки, не оставив за спиной ровным счётом ничего, что было мне дорого. К тому времени, как её тёмно-зелёный "опель" слегка подпихнул меня под бок, я успел нажиться почти зажившим фингалом, сломанным ребром, московским акцентом и несколькими сотнями зелёных хмурых дядек в кармане.

Когда ей было тридцать три, она таки свыклась с мыслью, что куда проще поселить меня в своей квартире, нежели чуть ли не каждый день ждать, пока я приеду с окраины к ней в центр, чтобы очередной раз ублажить до состояния полного изнеможения. Нет, вы не подумайте ничего "такого", я ведь просто массаж ей делал. Ну и завтрак иногда, если она допоздна задерживалась на работе и вечером бухалась в постель без сил.

Когда ей было тридцать четыре, она заявила, что я массажист от бога и повар от дьявола, но всё равно попросила принести кофе в постель, а когда я выполнил её распоряжение в буквальном смысле, в постель то бишь, она минут десять хохотала как полоумная, спрятав лицо в подушку, забавно повизгивая и утирая потом кулаком слёзы смеха с пока ещё сонных глаз.

Когда ей было тридцать пять, она рассказала мне о своём решении умереть в сорок, удивилась тому, что я отреагировал на это всего лишь пожатием плеч, и долго потом выспрашивала, почему я не был шокирован, почему не стал её отговаривать и неужели я её совсем не ценю, на что я отвечал, что, конечно, ценю и именно поэтому уважаю её выбор.

Когда ей было тридцать шесть, она снова упомянула о своём решении, впервые за прошедший год, и спросила меня, а можно ли, не совершая самоубийства, просто взять и умереть тогда, когда захочешь. Я предложил убить её. Она назвала меня психом, рассмеялась, потрепала по волосам, разделась до пояса и попросила размять затёкшую спину.

Я был по-своему счастлив тогда и несколько лет после, живя вместе со странной женщиной, ставшей мне не то сестрой, не то спутницей жизни, с которой можно было без задней мысли поцеловаться перед сном в губы или проспать всю ночь в обнимку, не беспокоясь о том, что что-то может пойти не так, не в ту степь и не по той дороге.

На её сороковой день рождения я подарил ей её мечту. Пуля оставила меж её бровей ровнёхонькую небольшую дырочку, похожую на третий глаз.
В её завещании было указано только моё имя, хотя я никогда не просил её об этом, да и она сама не заводила разговор на подобные темы. Нотариус вручил мне запечатанное письмо, написанное ею четыре года назад; на светло-бежевым листе её небрежным, но при этом изящным почерком были написаны только пять слов: "спасибо, что убьёшь меня, дарлинг". Я подумал, что когда она называла меня психом, она вовсе не шутила.


Знаете, доктор, она, пожалуй, была права. Иначе я бы не сидел сейчас перед вами, который раз объясняя свою версию произошедшего. До сих пор не понимаю, почему меня не осудили, а признали невменяемым. Странно. Впрочем, нет, так оно и есть, я псих.
Только сумасшедшим дано исполнять чужие мечты.


@темы: XX, Женщины, Маски, Мужчины, Россия

21:10 

Мария. 1895. Австрия, Вена.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Мария сидит у окна в глубоком старом кресле, обитом жёсткой коричневой тканью. За мутным стеклом проплывают в разные стороны экипажи, проходят куда-то по своим делам озабоченные мыслями люди и пробегают дворовые собаки, сейчас, как и всегда, занятые поисками своего прожиточного минимума, выброшенного кем-то на грязную мостовую прямо из окна. Мария лениво скользит взглядом по стене дома напротив, где лучи заходящего солнца вырисовывают вычурные узоры, и провожает глазами пыльные экипажи, которые неохотно тянут за собой уставшие к вечеру кобылы. Мария ждёт, когда среди привычного океана пыли, обыденности и серости, столь свойственных этому забытому Богом кварталу, появится одинокий корабль, способный разбить своими бортами волны грязи. Её глаза бродят от ступеней соседнего дома до скотобойни, от светловолосого затылка бегущего домой сына сапожника до кости, которую грызёт плешивая дворняга, от трещинки в ободе колеса проезжающего мимо небогатого экипажа до кучи конского навоза, нашедшей своё место посреди дороги. Взгляд скользит от одной заоконной картины к другой, а руки Марии в это время живут своею собственной жизнью, взлетая и опадая, совершая свой зачарованный танец на белой тканевой сцене, которая с каждым новым взмахом руки немного преображается. Мария вышивает гладью на белом вафельном полотенце моря и скалы, далёкие страны, которых никогда не видела и не увидит, разве что в очередном ночном сне, кои с годами начали навещать её всё реже.

Из горящего в углу камина с треском выскакивает небольшой уголёк, падает в нескольких дюймах от давно истоптанного блеклого ковра и испускает дух, поднимающийся к потолку лёгким дымным облачком. Мария приглушённо охает и быстро встаёт, скинув вышивание с колен на кресло, чтобы как можно быстрее подбежать к камину, схватить большие щипцы и ими отправить уголёк-путешественника туда, где ему полагается быть. Когда она рывком поднимается со своего старого кресла, оно разочарованно скрипит голосом побитого жизнью скряги-пропойцы, недовольно отдавая комнате то небольшое количество тепла, которое успело впитать от тела Марии. Когда она возвращается и вновь садится, кресло снова приглушённо скрипит с показным недовольством, но тут же засыпает, обласканное женским теплом.

Руки Марии всё так же танцуют над белым полотенцем, глаза её по-прежнему выискивают за окном тёмное пятно богатого экипажа, а губы замирают в задумчивой полуулыбке, которая, кажется, совершенно случайно забрела в эту тёмную комнату, чтобы ненадолго остаться на лице женщины. Закончив вышивать серый массив сражающейся с морем скалы, Мария пронзает иглой лежащее на подлокотнике кресла тёмно-бордовое тряпичное сердце подушечки, тянется рукой к коробке с нитками и уверенно выбирает из многоцветной мозаики светло-синий клубок. Сердце-игольница соскальзывает с подлокотника, вынуждая женщину вновь оторвать взгляд от окна, чтобы склониться к полу за подушечкой, нашедшей пристанище у носка домашней туфли. Мария возвращает игольницу на подлокотник, не глядя пронзает игольное ушко клинком синей нити и начинает новую волну. Когда за окном темнеет и Мария, уже несколько минут переставшая глядеть сквозь мутное стекло на улицу, где уже ничего невозможно различить, откладывает полотенце с вышивкой в сторону, за дверью слышатся приглушённые шаги поднимающегося по ступеням человека.

Граф N всегда заходит без стука. Он единственный человек во всём бесконечном мире, которому Мария это позволяет. Граф N запирает за собой дверь, прислоняется к ней спиной и некоторое время смотрит на сидящую в кресле женщину, чью фигуру скрадывают тени, едва ли рассеиваемые светом уже начавшего угасать камина. Мария складывает руки на коленях, чуть склоняет голову набок, позволяя нескольким прядям волос соскользнуть из-за плеча на грудь, и выжидательно смотрит на пришельца, ни единым словом или жестом не подгоняя его к совершению каких-либо действий или шагов. Граф N стоит у двери ровно десять минут. В его жизни почти всё согласовано по времени, даже этот небольшой ритуал приветствия. Разве что прийти он может в любое время дня и ночи, но вне зависимости от часа суток ровно десять минут своего присутствия он проводит вот так стоя на пороге, облокотившись спиной на запертую им самим дверь и молча изучая взглядом поглощённую домашним сумраком женщину. Когда положенное время истекает, граф N глубоко вздыхает, пожимает плечами, стряхивая напряжение заполненного событиями дня, словно оставляя все следы своей сегодняшней жизни за пределами этой комнаты, после чего неспешно приближается к креслу, тянется холёной рукой во внутренний карман своего плаща и кладёт что-то на колени женщины.

Мария бережно подносит подарок графа к своим глазам и радостно улыбается, оглаживая тонкими пальцами изгибы мягкой подушечки в форме сердца. Когда завтра утром женщина рассмотрит его получше, она узнает, какого цвета эта новая игольница, и решит, куда именно его положит. У неё уже много таких подушечек-сердец, всех возможных оттенков красного и даже некоторых других цветов. Каждый день перед вышиванием она выбирает одну из игольниц, нарекает её именем сегодняшнего дня и берёт с собой, аккуратно укладывая на подлокотнике или коленях. Но это будет завтра. А сейчас Мария медленно поднимается из сердито скрипящего кресла, отходит к совершенно тёмному углу комнаты и возвращается оттуда уже без обеих игольниц, уложенных в специальные коробочки, которые она собственноручно делает из бумаги. Мария подходит к графу N, уверенно берёт его за руку и всё так же безмолвно уводит за собой в другую комнату, не такую большую, как предыдущая, и куда более тёмную. Но свет им уже не понадобится.

Когда через несколько часов граф N спускается по ступеням крыльца к ожидающему его экипажу, пряча в складках плаща кошель с деньгами, над городом уже правит бал тёплая ночь поздней весны, принесшая восточный ветер, который даже из этих трущоб ненадолго прогоняет пыль и вонь. Граф N старательно обходит кучу конского навоза, попытавшуюся попасться ему под ноги, подходит к экипажу и, перед тем как скрыться в его благоухающей новомодным ароматом мягкой темноте, поднимает глаза к окну, за которым стоит Мария и улыбается ему на прощание. Граф N не видит сейчас её лица, но знает, что женщина там, она всегда провожает его улыбкой: он запомнил это по своим более ранним визитам. Граф N садится в экипаж, дав знак кучеру направляться домой. Через несколько дней или, возможно, даже завтра он снова появится в грязном переулке, пряча лицо под складками капюшона и прижимая к груди новую игольницу в виде сердца. Мария всегда им радуется. Куда больше, чем золотым монетам, которые граф N неизменно оставляет на каминной полке перед тем, как скрыться за входной дверью.

Когда-нибудь он обязательно посвятит Марии стихотворение. Напишет его изящным почерком на дорогом пергаменте, обвяжет алой лентой и оставит на её коленях вместе с очередным сердцем-подушечкой. Он ещё не знает, о чём будет это стихотворение, он придумал пока только две последние строки. Копыта ухоженной кобылки бодро стучат уже по чистым камням мостовой богатого квартала. Где-то в трущобах, в тёмной комнате, освещаемой лишь уже почти погасшими углями в камине, обнажённая Мария отходит от окна и возвращается к своей смятой постели, чтобы привести её в порядок и отдаться сну, как несколькими минутами ранее отдавалась мужчине. Граф N удобнее устраивается на мягком сиденье, запрокидывает голову, опускает веки и негромко декламирует последние две строки своего будущего стихотворения:
И шлюха с именем Богородицы
Улыбнулась мне из окна…



@темы: XIX, Австрия, Женщины, Маски

21:47 

Иоиль и Ивонна. 2002. Париж, Франция.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Бокал хрустнул в её пальцах абсолютно неожиданно; осколки осыпались на индийский багровый ковёр коротким стеклянным дождём, после которого ладонь уронила вниз несколько алых капель. Ивонна заметила кровь на своей белой коже далеко не сразу – ещё несколько минут она молча стояла у окна, облокотившись плечом о стену, укрытую тёмной вуалью гардины, и нервно переводила взгляд со стрелок старинных часов на лицо сидящего на софе мужчины. Часы тикали нестерпимо громко, а стрелки бежали вперёд невыносимо быстро [о, куда вы торопитесь, убийцы!], как только умеют в те самые мгновения жизни, когда хочется, чтобы время замерло.
- Почему? – спросила она по-английски. Ивонна так до сих пор и осталась при своём мнении, что Дамиан не может быть французом, хоть и речь его была безупречна, знания о стране абсолютны, документы идеальны, а манерам мог позавидовать любой дворянин и сто, и двести, и пятьсот лет назад. Но та самая женская интуиция, которую одни называют выдумкой литераторов, другие осмеивают, а третьи и вовсе сравнивают с глупостью, подсказывала Ивонне, что здесь она права, и этот странный [притягательный, страстный и неповторимый!] мужчина является далеко не тем, за кого себя выдаёт.
- C'est la vie, - ответил Дамиан, элегантно поднялся, приблизился к женщине и, мягко разжав её стиснутые пальцы, начал осторожно доставать мелкие осколки, которые впились в плоть. Ивонна, ни разу даже не поморщившись, следила глазами, как двигаются его длинные тонкие пальцы [которые возносили её на такие вершины блаженства, о коих не могла мечтать ни одна женщина мира!], которыми мужчина прижал к её ладони белоснежный платок, когда последний осколок был извлечён.
Ивонна не выдержала и положила голову ему на грудь, сжав пальцы вокруг его руки, которой он всё ещё придерживал платок. Дамиан не отстранялся, словно позволяя ей последний раз насладиться его присутствием, обманчивой близостью, которая вот-вот должна была окончиться раз и навсегда. Он сказал, что иначе не может, и у Ивонны не было причин не верить ему, никогда не обманувшему её ни единым словом, ни одним жестом. Дамиан даже не пытался уверять Ивонну, что это имя дано ему с рождения, когда женщина однажды [лёжа с ним в одной постели и положив голову на грудь – так близко с ним, любимым и желанным, что казалось, будто они почти что слились в одно целое…], не поборов любопытства, всё же задала давным-давно мучавщий её вопрос. Дамиан не солгал, он просто промолчал, заменив все слова своей особенной улыбкой, которую дарил лишь ей одной.
- Это жестоко, - вздохнула Ивонна, качнув головой. Непослушные локоны скользнули по плечам и тяжело вздымавшейся груди [чёртово платье подобно тискам, не даёт дышать, я задохнусь, умру сейчас же у него на руках!], но мужчина не коснулся волос рукою, не поднёс к губам в старомодном, но столь прекрасном и нежном жесте. Именно сейчас, только сейчас, а не несколькими минутами ранее, когда он только начал этот разговор, Ивонна совершенно серьёзно осознала, что видит Дамиана последний раз в жизни.
- C'est la vie, - негромко произнёс он, отстранясь. Ивонна невольно залюбовалась им, как делала это всякий раз, едва доводилась такая возможность. Она восхищалась им всем и всему в нём – и этим тёмным высокомерным взглядом, и этими тонкими гордыми губами [нет, нет, не думать, только не о них!], и всегда немного отстранённым прекрасным лицом, и чуть насмешливым глубоким баритоном, и странными манерами образца вековой давности… Всем этим почти что демоническим обликом, под которым скрывалось... Хм, надо признать, она так и не поняла до сих, что именно скрывалось под ним и скрывалось ли что-нибудь вообще, или же он и правда был таким, каким казался.
- Ты не будешь жалеть об этом? - Ивонна подняла глаза, решив во что бы то ни стало выдержать его следующий взгляд. Выдержала, но если бы попыталась сосчитать крохотных мурашек, пробежавших вниз по позвоночнику, сбилась бы где-то на втором десятке. А и было их во много раз больше, чем женщина хотела признавать.
- C'est la vie, - только и пожал плечами Дамиан, глядя на неё с какой-то странной печалью в тёмных глазах. Ивонна вдруг подумала, что подобная печаль очень хорошо знакома ему и причиняет куда больше страданий, нежели он желает показать.
- Это ведь не потому, что я тебя старше? – с деланным равнодушием спросила женщина, не отводя взгляда. Должно быть, именно поэтому ей и удалось заметить, как странно дёрнулась его изумительная бровь. Дамиан отрицательно покачал головой, и Ивонне на миг показалось, что его взгляд сейчас окинет её с ног до головы так же, как и раньше, вплетя в себя нежность и страсть, мягкость и вожделение. Ивонна была красива и в пятнадцать, и в двадцать, и даже сейчас, когда неумолимый ход стрелок жизни постепенно подкрадывался к сорока пяти годам, поэтому женщина и не удивилась, что этот молодой божественный [демон, демон проклятый, любимый демон!] мужчина обратил внимание именно на неё, которая была старше его почти на двадцать лет. Но сейчас она усомнилась, усомнилась всего ни мгновение и тут же устыдилась этого. – Да, я знаю, знаю, прости.
- C'est la vie, - снова сказал он эти уже осточертевшие слова на своём идеальном французском, настолько безупречном, насколько может быть изучен лишь чужой язык – тщательно отшлифованный, но чужой. А может быть, дело даже не в интуиции, а в том, что Ивонна порой слышала, как он бормочет что-то во сне [после ночей, которые… нет, нет, не думать, забыть!], бормочет не по-французски, а на незнакомом ей языке, немного странном и нигде ранее не слышанном. Женщина мотнула головой, силясь прогнать неумолимые мысли, а Дамиан неожиданно приблизился к ней вплотную, рывком притянул к себе, обнял так сильно, что на мгновение ей даже показалось – задушит, - после чего так же быстро отстранился и, не оборачиваясь, направился к двери.
- Дамиан… - приглушённо окликнула Ивонна, когда он уже одной ногой переступил порог. Услышав её голос, мужчина остановился и замер. – Как тебя зовут?
- Иоиль, сын Исайи, - он ответил почти сразу же, женщина даже удивиться не успела.
- Ио…иль… - Ивонна повторила незнакомое имя, единственная ассоциация с которым тянулась куда-то в библейские сюжеты, с которыми она была знакома весьма посредственно. Впрочем, сейчас было нечто иное, чему Ивонне следовало посвятить своё внимание. – Ты не ответил мне, Иоиль, сын Исайи, почему ты уходишь, если не хочешь этого делать?
- C'est la… - начал он, но был вынужден прерваться из-за возгласа Ивонны.
- Не смей! Я слышала эту фразу уже дюжину раз! Не смей говорить, что такова жизнь! – женщина едва балансировала на той грани, где завышенный голос уже почти перерастает в нервный вскрик.
- Не скажу. Жизнь тут ни причём, - ответил Иоиль и оглянулся, заставив Ивонну поразиться тому, какими странными [старыми, невероятно старыми…] выглядят глаза молодого мужчины. - C'est la guerre.
И вышел.
Дверь мягко заняла привычное место, а Ивонна ещё несколько секунд слушала, как затихающие шаги теряются в оглушаюшем стуке её сердца. Оно грохотало так громко, так невероятно громко! Ивонне захотелось, чтобы оно вдруг остановилось - тогда ничто не мешало бы ей слышать любимые шаги ещё на несколько мгновений дольше.

…Посадка на самолёт, следующий рейсом «Париж – Рим», уже почти закончилась, когда к регистрационной стойке подошёл длинноволосый брюнет с мрачными тёмными глазами. Протянув работнице аэропорта паспорт и терпеливо дождавшись окончания всех необходимых процедур, он поблагодарил девушку, забрал документы и направился по переходу на взлётное поле.
- Ты видела, каков красавец?! – одна из девушек-работниц ткнула другую локтем в бок. – Не похож на француза.
- Он итальянец, я имя запомнила, когда документы проверяла, - ответила другая, мечтательно опустив ресницы. – Сальватор Ивоннетти.

«C'est la guerre, любимая, такова война. С бессмертием».


@темы: XXI, Женщины, Мужчины, Фрагменты, Франция, Маски

00:17 

Х'Аллаэн Маррага. Никогда. Нигде.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Тропа, усыпанная золотым песком, на холодных гранях которого днём играют лучи солнца, а ночью танцуют капли луны, скользит по земле среди малахитовых трав и бирюзовых озёр, мимо рубиновых цветов и серебряных паутинок к бронзовым воротам, что без малейшего скрипа открываются внутрь зачарованного белокаменного дворца, укутанного таинствами и чудесами.

Там, в огромном зале, уставленном бронзовыми и мраморными статуями, украшенном шёлковыми драпировками и прекрасными картинами в рамах красного дерева, посреди великолепия драгоценных каменьев и дорогих металлов на золочёном троне восседает великая владычица мира этого и всех миров вокруг. Её очи зеленее самых лучших изумрудов, в их глубине играег магическое живое пламя, способное испепелить душу любого, кто взглянет в эти изумрудные омуты. В её янтарно-яшмовых волосах восторженно прячутся лучи утреннего солнца, не решаясь показаться на свет, пристыженные красотой повелительницы. Её губы цвета морских кораллов всегда чуть приоткрыты, чтобы всякий и каждый терял многие мгновения своей жизни, следя за изгибами молчаливого рта. Ах, если бы она разомкнула губы хоть на миг, повинуясь эмоциям, то сама луна, владыка небесная, спряталась бы за тучи, поняв, что жемчужное сияние улыбки этой женщины затмевает даже звёздный свет в ночи. И белые её, точно самого лучшего мрамора руки покоятся на складках платья пронзительного цвета морского аквамарина.

Ей бы, красавице неземной, владычице великой, вскочить с трона своего высокого, стряхнуть с себя драгоценное сияние и ступить босыми ногами не на усыпанную золотым крошевом тропинку, а на мягкий песок у озера – не бирюзового, а прозрачно-синего, разлившегося не под сапфировым сводом, а под голубым небом. Пройтись бы ей по траве влажной, на не малахитовой, а на свежезелёной поверхности которой сверкают в солнечном блеске не алмазы, но капли росы. Ей бы стряхнуть с губ своих искусственный коралловый блеск и улыбнуться белозубо и радостно губами нежно-розовыми, как небо над морем рассветною порой, ей бы стереть со щёк белизну мраморную и позволить им задорно разрумяниться. Ей бы залиться смехом, подобным не звону серебряных монет, а песне горного ручья, бегущего среди скал. Ожить бы ей, царице мира всего, чтобы хоть раз увидеть владения свои, что простираются дальше этого зала огромного, дальше полей малахитовых и рек бирюзовых, дальше тропы золотого песка…

Но не поднимется владычица с трона своего, не смахнёт загорелой рукой с плеча медовый локон, не ступит босой ногой на траву росистую, не омоет румяные щёки в воде голубой. Среди золота и серебра вечно сидеть ей в зале огромном, уставленном скульптурами, украшенном картинами и драпировками. В окружении камней драгоценных вечно взирать ей с высоты своего трона на жалких странников, пришедших по золотой тропе во дворец её белокаменный. Куда им, беспокойным и суетным, понять её вечную непоколебимую красоту, над которой не властно время.

Разве кто-нибудь может оценить мастерство огранки её драгоценного сердца?


@темы: Женщины, Иные миры, Маски

20:45 

Безымянная. Когда-то. Где-то.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но у чистейшей капли воды в горном ручье, у скользящего по росе луча утреннего солнца, у падающей с небес сверкающей звезды, у аромата рвсцветающих в полночь хрупких цветов - у всего того нежного, волшебного и чудесного, на что ты похожа, у всего неповторимого нет имён. Поэтому ты, как и прежде, сродни предзакатной дрёме природы, раннему зимнему туману и тихой песне сладкоголосой птицы останешься безымянной, пока будет на то моя воля.
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но я не знаю, какое из множества имён подошло бы тебе, светлая и непорочная, добрая и чистая, девственная и прекрасная. Я не знаю, как назвать ту, которая каждое утро встречает с улыбкой радости на невинном лице, опускает белые нежные руки в прохладную свежесть воды и умывает ею свои глаза, ясные и прозрачные, как небо на восходе. Я не знаю, как назвать ту, которая идёт босиком по траве, обнажённая и весёлая, протягивая ладони к ласковому солнцу, ловя его игривые лучи кончиками пальцев и укладывая их плавными движениями на свои длинные волосы цвета тёплого живого мёда. Я не знаю, как назвать ту, которая кусает спелое яблоко, только что упавшее с дерева после одного лишь короткого взгляда, довольно прикрывает глаза и задорно смеётся, когда тонкая струйка сладкого сока скользит по её коже от губ к подбородку и вниз, словно прочерчивая невиданные узоры. Я не знаю, как назвать ту единственную, которая не ведает горя и зла, жестокости и гордыни, лжи и порока, которая с рождения окружена счастьем и радостью, искренностью и лаской, любовью и красотой.
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но боюсь, что дав его тебе, я буду вынужден уничтожить прозрачный купол над твоей головой, которое всю твою жизнь был тебе небом, всем твоим миром. Я боюсь, что к тебе ворвутся люди и, увидев их, ты поймёшь, что вся твоя бесконечная и прекрасная жизнь была лишь моей ложью, созданной, чтобы уберечь тебя от жестокости и насилия. Я боюсь, что чудесные сады и леса, луга и озёра, из которых ты черпала свой покой и умиротворение, превратятся в зловонные клоаки, из которых исчезнут малейшие следы жизни, и ты не сможешь вынести этой несправедливости. Я боюсь, что ты не успеешь спрятаться, тебя схватят, превратят в игрушку и будут смеяться над тем, как ты от каждого будешь ждать улыбки и ласки, даже если он размахнулся для удара.
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но если я дам его тебе, то очень скоро весь твой мир сгниёт, а ты, не в силах существовать в другом - чужом, жестоком, огромном, незнакомом, - человеческом мире, завянешь, как и цветы возле твоего уже погибшего зелёного ложа. Тебя похоронят жестокие хозяева, вырыв неглубокую яму и небрежно забросав сверху землёй; быть может, лишь кто-то, кто смог почувствовать своим зачерствевшим сердцем хотя бы каплю твоей любви и нежности, поставит над твоей могилой плиту и напишет на ней твоё имя.
Я хотел бы однажды назвать тебя по имени. Но стоит ли дарить его тебе, если оно понадобится лишь для того, чтобы сделать посмертную надпись?


@темы: Женщины, Иные миры, Маски

19:08 

Адриан Веронезе. 1999. Италия, Рим.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Могут ли глаза походить не на тёмные омуты, полные тайн, не на светлые небеса, сияющие жизнью, не на мутные туманы, уносящие в бесконечность, не на мерцающие звёзды, подмигивающие редким счастливцам, не на десятки других эпитетов и метафор, коими люди награждали их за многие века своего существования; могут ли глаза походить на свободу? Могут: я вижу перед собой такие. Выразительных, красивых и зовущих глаз много, но глаз, в глубине которых пышет свобода, как неугасимое пламя, - таких я больше ни у кого не встречал. Почти каждый день они смотрят на меня сверху вниз, хотя, казалось бы, находятся на той же высоте, что и мои глаза. Сверху вниз, пронизывая насквозь, заставляя исчезнуть все мысли, кроме одной: «Он прекрасен!»

Он прекрасен. Нет, он великолепен, божественен той неземной красотой, о какой слагали стихи и песни, рассказывали легенды и сказки, передаваемые из уст в уста, какую так сложно встретить в этом поистине уродливом мире.
Он прекрасен. Каждый жест его подобен движению в страстном танце, каждая улыбка его одаривает райским блаженством, каждое слово, слетающее с уст его, само по себе – поэзия.
Он прекрасен. В нём нет ни единого изъяна; всё в нём – скулы, линия бровей, тонкий нос, всегда чуть иронично улыбающиеся губы, глаза, подбородок, ресницы, волосы, шея, руки, плечи – всё в нём является совершенством, недоступным ни одному богу любой античной державы или современной религии.

Он прекрасен. Что бы он ни делал, все его движения наполнены грацией и изяществом, коим позавидует любой человек, способный ценить истинную красоту. Он мог бы бросать уголь в топку поезда, грузить тюки с рыбьими потрохами в мусоровоз, орудовать лопатой на забросанном навозом поле, рубить головы неверным и преступникам, чистить обувь в подземном переходе у ближайшей станции метро, но при этом всё равно оставаться непередаваемо прекрасным. Впрочем, вряд ли бы столь совершенному созданию пришло в голову заниматься столь грязной работой, если ему достаточно просто изредка показываться пред ясны очи осчастливленных зрителей, изгибать идеальные губы в подобии чуть ироничной лёгкой улыбки, поводить плечами, словно сбрасывая с них груз несуществующих сложностей, и - петь. Всё, что угодно, никто ведь не вслушивается в слова. Он мог бы исполнять пошлые частушки, военные марши или куплеты портовых шлюх, всё равно любой в зрительном зале онемел бы от восторга и не посмел ни единым звуком, ни коротким жестом, ни даже лишним вздохом испортить плавное течение волшебного голоса.

Он прекрасен. Каждый раз, когда я вижу его, в моих жилах стынет кровь, сердце начинает биться в истерическом припадке, зрачки сужаются, а лёгкие целыми минутами отказываются впускать в себя воздух. Каждый раз, когда я вижу его, мне становится всё печальнее и больнее от той мысли, что он может достаться кому-нибудь из той грязной серости, что растекается за порогом личных комнат; кому-нибудь неосторожному, непонятливому, невнимательному, не умеющему ценить прекрасное. Поэтому я не могу сдержаться, когда к нему подходит с жеманной улыбочкой очередная поклонница, подносит мерзенький букет цветов и суёт свою вонючую ручищу в его неповторимую ладонь, требуя, чтобы он поднёс грязь к святой чистоте своих губ. Не могу сдержаться, когда его разглядывают прищуренные пошлые глаза толстого сноба, взгляд которого оценивает совершенство, как простой товар, как картошку, поросят или яблоки. Не могу сдержаться, когда князья и бароны, графини и королевы, шейхи и царицы припадают к его ногам, моля одарить их ночью, днём, часом, минутой своего внимания или хотя бы коротким поцелуем.

Никогда не мог сдержаться. Даже когда под моими руками, выплюнув последнее дыхание, затихла неизвестно уже какая по счёту недостойная его любви женщина, даже когда меня схватили под руки и потащили куда-то прочь от её трупа, не дав стереть с её лица так и не исчезнувшее выражение желания, когда бросили на жёсткий каменный пол, я всё ещё не пожалел о содеянном. И никогда не пожалею, ибо всё это было совершено ради него. Ради его невинной чистоты, красоты и великолепия.
У меня могут отнять свободу – я увижу её в его глазах. Меня могут морить голодом и жаждой, могут унести из камеры жёсткую койку и разломать унитаз, могут поносить и проклинать – мне всё равно. Лишь бы не отнимали возможность видеть его, прекрасного, неземного и великолепного - лишь бы оставили на стене зеркало…

@темы: XX, Италия, Маски, Мужчины

21:03 

Кайра и Алекс.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Её зовут Кайра.
Кайра. Имя-осколок, имя-стекляшка, имя-обломок разбитого зеркала. Имя режущее, кромсающее, пронзающее, впивающееся. Имя, которое рассыпается на сотни мелких кусочков, которое безжалостно царапает своими острыми краями, которое не может смягчиться.
Вот уже восемьсот лет как она бьёт зеркала. Все зеркала, которые встречаются ей. Маленькие карманные кругляши, которые девушки прячут в своих косметичках, большие зеркала в полный рост, которые украшают стены в магазинах, старинные многовековые раритеты, которые хранятся в музеях, мутные стекляшки в общественных туалетах, пыльные - в автомобилях и автобусах, даже малюсенькие кусочки отражательного стекла в пудреницах. Когда-то она била зеркала в шикарных поместьях дворян, у которых бывала, теперь бьёт в квартирах случайных знакомых. Восемьсот лет ушли, исчезли, испарились, канули в Лету, а вслед за Кайрой все эти столетия тянется блестящий след осколков разбитых зеркал.
Она ненавидит зеркала. Когда-то она их даже боялась, но потом чувство страха умерло под давлением куда более сильной ненависти. Со стороны кажется странным, что бесподобно красивая женщина, заставляющяя любого нормального мужчину обернуться и посмотреть вслед, мертвенно бледнеет и без того светлокожим лицом, стоит лишь ей только увидеть поблизости зеркало. Мало кому доводилось лицезреть, как она подходит к отражающему стеклу и устремляется взглядом куда-то в глубину его, словно отражение её красивого лица вовсе не на поверхности стекла, а где-то далеко-далеко внутри. Но те немногие, кто случайно краем глаза улавливал этот редкий миг - когда Кайра смотрит на себя в зеркало, - непременно поражались тому ужасу, что рождался в омутах её выразительных глаз цвета тёмного индиго.
Она ненавидит зеркала и вот уже восемь сотен лет разносит их в мелкие осколки, втаптывая каблуками в пол, по той простой причине, что лишь в них, этих кусках отражающего стекла может увидеть ту себя, которую больше никто не видит и не сможет увидеть никогда. ...Сто лет назад она прочла в каком-то английском журнале историю о несчастном молодом человеке, чьи возраст и грехи не находили отражения на его лице, а проявлялись лишь в его портрете, уничтожив которых, герой истории убил и себя самого. Кайра долго смеялась, истерически утирая тонкими бледными пальцами редкие слёзы со своих щёк (почти так же нервно, как всякий раз, когда слышала или читала людскую глупую выдумку о том, что вампиры не отражаются в зеркалах), и потом рвала этот журнал на кусочки, стирая из памяти название истории и имя глупого автора, придумавшего трагедию из того, что ей казалось полнейшей чушью. Она завидовала счастливому мальчишке, у которого было лишь одно "зеркало истины", тогда как вокруг неё таких были миллионы. И сколько бы она не разбивала их, зеркала всё равно никуда не денутся, преследуя её всегда и везде, как эти восемьсот лет.
А пока она с ужасом смотрит на своё отражение в каждом зеркале перед тем, как разбить его на мелкие осколки. Смотрит на своё красивое давно мёртвое лицо, страшные омуты тёмных глаз, всегда ярко-алые губы (в зеркале они всегда будут такими, даже если на самом деле она накрасит их ядовито-зелёной помадой) и... тонкую алую линию, берущую начало в уголке её рта.

Его зовут Алекс.
Алекс. Имя-пустышка, имя-простячок, имя-невидимка. Имя незаметное, каких множество в мире вокруг, которое не привлекает к себе внимания и нередко проскальзывает мимо ушей. Имя, которое тут же забывается, стоит лишь его обладателю отойти в сторонку.
Он ничем не проявил себя, не отличился, не вписал своё имя на страницы истории Вселенной. Он так бы и продолжал существовать, медленно отсчитывая год за годом и век за веком, и сгинул бы однажды в памяти мира, если бы не одно-единственное нечто, которое отличает его ото всех остальных ему подобных, кого можно назвать "никто".
Вот уже семьсот пятьдесят лет он бродит по свету, неизменно глядя лишь себе под ноги, отыскивая на дорогах маленькие осколки разбитых зеркал, которые однажды - он уже которую сотню лет твердит себе это, - приведут его к ней. Тогда он поставит перед ней большое старое зеркало, которое неизвестно как осталось целым за все века его путешествий, снимет с него покрывало и заставит взглянуть в него. А сам станет позади, чтобы в зеркале отражались они оба одновременно - мертвенно бледные, алогубые, усталые, с тонкой полоской крови, ведущей ото рта к подбородку, - и покажет, что даже эти губы могут улыбаться, даже эти глаза могут сиять, даже эти веки могут трепетать. А потом он возьмёт её тонкие пальцы и приложит к своей груди, чтобы доказать ей: даже мёртвое сердце может биться, если ему есть ради кого это делать.
Но это будет когда-нибудь. Может быть, ещё через семь с лишним сотен лет. Может быть, тогда, когда зеркал уже не будет. Тогда он сохранит это одно-единственное и всё-таки сделает то, к чему стремится. Когда найдёт её. Когда дойдёт по следу из разбитых осколков туда, где будет она.
Кто знает, быть может, когда-нибудь по всему её - их! - дому будут развешены зеркала, зеркала, зеркала, зеркала...


@темы: Женщины, Маски, Мужчины

11:46 

Раиса. Октябрь 2004. Россия, Петербург.

Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле. ©N.Machiavelli
Она курит длинные тонкие папиросы с почти удушающим дымом, от запаха которого я в восторге. Я обожаю её за запах этих папирос.
Она в свои сорок с небольшим выглядит на десять лет старше, при этом пытаясь молодиться, от чего кажется нелепой и смешной. Она высокая, худая, почти тощая, при этом одевающаяся в едва ли не молодёжные наряды и использующая яркую косметику, от которой все её морщины кажутся ещё более глубокими. Она красит свои редкие волосы в ярко-рыжий цвет и почему-то всегда пропускает тот момент, когда они отрастают, открывая неокрашенные грязно-русые корни с проблесками седины.
Но она курит длинные тонкие папиросы с почти удушающим дымом, от запаха которого я в восторге. Я обожаю её за запах этих папирос.
Она ведёт себя так, словно осмысленно заперла своё сознание в возрасте двадцати лет, позволяя себе совершать глупости, безрассудства и ненормальности, которые никогда не были естественным проявлением молодости души. Про неё нельзя сказать, что эта женщина просто молода душою. Нет. Она именно лишь пытается казаться таковою, что у неё совершенно не выходит, потому что она постоянно перебарщивает во всём. Слишком много косметики, слишком много громкого смеха без повода, слишком много кокетства, слишком много жеманности, слишком много искуственности, слишком много фальши.
Но она курит длинные тонкие папиросы с почти удушающим дымом, от запаха которого я в восторге. Я обожаю её за запах этих папирос.
Она, сколько я себя помню, ни разу не проявляла никаких материнских чувств по отношению к своим детям, словно они ей чужие. Она всегда всем своим видом показывала, как она зла на них из-за того, что после их рождения у неё испортилась фигура и появились новые морщины. Её никогда не интересовали успехи дочери, которая в пятнадцать лет добилась того, чего другие достигают в тридцать. Ей ровным счётом наплевать, что её сын собирается жениться. Когда он пригласил свою
невесту домой, заранее предупредив родителей, что хочет её с ними познакомить, она как будто бы забыла об этом, отправившись в парикмахерскую закрашивать свои грязно-русые с проблеском седины корни волос.
Но она курит длинные тонкие папиросы с почти удушающим дымом, от запаха которого я в восторге. Я обожаю её за запах этих папирос.
С ней невозможно ни о чём разговаривать, потому что она не в состоянии поддержать никакой разговор, который был бы сложнее новостей моды, недавно вышедшей книжки Донцовой или произошедших в очередном сериале семейных дрязг. Она с идиотской гордостью в голосе вспоминает о том, что последний раз держала книгу в твёрдом переплёте, когда училась в одиннадцатом классе. Она постоянно путает пульты от двух телевизоров и двд-плеера, хотя каждый из них отличается от других по форме, цвету и количеству кнопок. Она не отличает Гёте от Ван Гога и совершенно уверена, что "Линукс" - это такая марка британских автомобилей.
Но она курит длинные тонкие папиросы с почти удушающим дымом, от запаха которого я в восторге. Я обожаю её за запах этих папирос.
Она при каждой встрече снова и снова называет меня другим именем, чтобы после того, как кто-то её поправит, один раз повторить его правильно, после чего второй раз снова изменить. Она за несколько лет так и не запомнила, что я - знакомый не её дочери, а сына, и до сих пор, если открывает дверь, с неизменным постоянством захлопывает её перед носом, говоря, что "Леночки нет дома". Из всех праздничных дат она помнит только Новый год и день рождения мужа. На Новый год она дарит всем ёлочные украшения, которых теперь в доме даже больше, чем её пар туфель, а на день рождения супруга каждый год преподносит ему галстук от "Хуго Босс", который по цвету не сочетается ни с одним из его костюмов.
Но она курит длинные тонкие папиросы с почти удушающим дымом, от запаха которого я в восторге. Я обожаю её за запах этих папирос.


@темы: Россия, Маски, Женщины, XXI

La mascarade

главная